Мемуары мавра - Лайла Лалами

обращайтесь к Аллаху за защитой, ибо осел увидел шайтана» – схватил тяжелый камень и бросил его в солдат. К нему вскоре присоединились и другие, хотя уже стемнело и ничего не было видно. Стонал ветер, фыркали лошади, ревели ослы, кричали люди.

Наконец одному из паромщиков удалось зажечь свечу. Он поднял ее повыше. Лошади каким-то образом отвязались и легкой рысью пошли прочь, таща за собой пленницу. Солдаты бросили человека, которого избивали, и побежали за ними следом. Путники расселись, потирая руки и конечности, ушибленные камнями, которые бросали их товарищи. Что же до моего отца, то он все еще лежал там, где упал, и смотрел на происходящее в бессильной ярости.

Паромщики велели всем немедленно возвращаться на паром, пока португальские солдаты не вернулись. Путники занесли на борт моего отца, осторожно усадив его рядом с его пожитками. Моя мать с трудом поднялась следом.

– Поспешите, – сказала она паромщику. – Ребенок вот-вот родится.

Подняли якорь, и паром заскользил по реке, уже ставшей темной, словно оливковое масло в кувшине. К этому времени моя мать испытывала такую боль, что встала на колени и принялась тужиться. Отец спросил, не нужно ли ей что-нибудь.

– Мне нужно домой, – ответила она.

Вот так и вышло, что она произвела меня на свет на пароме, который нес ее с одного берега на другой, рядом с истекающим кровью отцом. Она говорила, что при этом не кричала, что насилие, совершенное над моим отцом, притупило ее боль.

Когда они прибыли в Аземмур, носильщик помог погрузить мою мать, отца и меня на тележку и отвез нас в дом, а наше имущество ехало следом на осле. Когда они въезжали в городские ворота, мать обернулась к отцу:

– Я хочу назвать его Мустафой.

Отец не ответил – он потерял сознание.

Нас всех троих – отца, мать и младенца – перенесли в дом. Дядя Абдулла пошел за доктором, а соседи со всех сторон пришли помогать: мужчины подняли отца и уложили в постель, чтобы ему было удобнее, женщины обмыли, запеленали меня и отдали матери, а дети перенесли наши вещи от ворот во двор.

Доктор был еврей по имени Бенхаим аль-Гарнати, слава о котором распространилась по всему городу за считаные годы. (Зная нелюбовь моего отца к беженцам, никто не сказал, что лечащий его врач прибыл из Гранады.) Бенхаим по традиции одевался в черное и носил длинную бороду, белую, за исключением нескольких черных прядей. Размотав хаик[13], которым моя мать перевязала рану, он разрезал ножницами джелабу и нижнюю рубашку. Рана оказалась очень глубокой – шпага пронзила плечо почти насквозь, и в крови виднелись полоски кожи. Доктор промыл и перевязал рану, но предупредил, что у отца появляются признаки болезни.

– Эта мышца, – произнес он, указывая на плечо, – твердеет. Это нехороший признак. Очень нехороший.

Моих дядей этот диагноз ничуть не удивил. Они знали: если есть хоть малейшая возможность подхватить заразу, мой отец ее не упустит. Несмотря на проливные дожди, доктор приходил проведать моего отца каждый день в течение недели, и с каждым днем выражение его лица становилось все мрачнее.

На седьмой день после возвращения в Аземмур наш дом наполнили гости, чтобы отметить мое рождение. Мужчины собрались вокруг моего отца, читали суры из Корана и просили Всевышнего даровать мне Его благословение. Женщины собрались вокруг моей матери, разрисовывали ей руки хной и дарили амулеты, чтобы защитить меня от зла и несправедливости. Но на следующее утро вернулся доктор. На этот раз – чтобы отрезать моему отцу левую руку. И следующие несколько недель моя мать провела, ухаживая за своими мужчинами, которые оба были беспомощны и полностью зависели от нее.

Впервые мать рассказала мне об этом, об истории моего рождения, когда мне было всего пять лет и я пытался спрятаться в складках ее платья, не желая отцепляться и выходить в одиночку на улицы Аземмура. Тогда она сказала, что я родился на реке, а это могло означать лишь то, что я уже тогда был бесстрашен, а поэтому должен быть смелым и теперь. Она велела мне сбегать в лавку за углом и купить ей светильного масла, хотя уже начинало темнеть.

Но во второй раз она поведала мне эту историю много лет спустя, когда отчаялась вразумить меня и потеряла надежду, что я останусь в Аземмуре. Она говорила, что мне на роду написана жизнь путешественника. Но она с тем же успехом могла бы напророчить, что, родившись в день, когда мой отец воспротивился португальским солдатам, я обречен на жизнь, полную войн, или что, пережив бунт еще до рождения, обречен всю жизнь выживать, или что, родившись от увечного отца, обречен на жизнь, полную страданий. Если бы я мог увидеть ее сейчас, то сказал бы, что на мою долю в конце концов выпали все эти судьбы и что Аллах в бесконечной милости Своей явил множество знамений, хотя она в своем стремлении подготовить меня и себя к тому, что предстояло, заметила лишь два из них.

* * *

О десяти годах, которые последовали после моего рождения, могу сказать только, что это были счастливые, может быть, даже самые счастливые годы моей жизни. Мы жили с дядей Абдуллой и его семьей в старом доме с белеными стенами и скрипучей голубой дверью, на улице, ведущей к городским воротам. В доме всегда пахло хлебом и деревом и стоял постоянный уютный шум – кто-то звал ребенка, или перетирал травы в ступке, или бегал по лестнице в тапочках, или рассказывал истории по вечерам возле жаровни. Дядя Абдулла был старше моего отца на пять лет, но всегда относился к нему с почтением и уважением, словно к старшему. Дядя Омар, средний брат, недавно получил место в гильдии столяров и тоже жил с нами, занимая одну из четырех комнат, выходивших в центральный дворик. Он так и не женился, что очень тревожило мою мать и тетю Аишу. Они часто вслух задавались вопросом, почему он так и не нашел себе жену. Да, у него был ленивый глаз, но, по их словам, одно только это не могло объяснить его нежелания жениться. Потом они негодовали и спорили между собой, чья очередь стирать его одежду, чинить его джелабы или подавать ему еду. А позднее они испытывали глубокое облегчение, потому что его холостяцкая жизнь означала, что в доме меньше ртов, которые нужно кормить.

После того как мой отец потерял руку, в городе его стали звать Мухаммад Однорукий. Казалось бы, это должно было стать