Кризис человека - Альбер Камю

погибло около пятидесяти человек, многие получили ранения. 30 июня 1953 года в зале «Мютюалите» в Париже прошел митинг в поддержку бастующих, на котором выступил Альбер Камю. Текст его речи был опубликован в пятом выпуске журнала «Темуэн» («Свидетели») весной 1954 года, одновременно с текстом выступления в обществе «Казаль-де-Каталония» 19 июля 1951 года по случаю пятнадцатой годовщины Испанской революции. Оба текста были напечатаны под единым заголовком «Календарь свободы».

Не принадлежа ни к одной партии и не имея в настоящий момент желания примыкать к какой бы то ни было из них, полагаю, что будет лучше, если я в нескольких словах объясню, что меня привело на эту трибуну и в чем я вижу смысл сегодняшней встречи. Чтобы верно изложить эти причины, прежде всего следует отметить, что берлинские события вызвали в определенных кругах подлое злорадство, разделить которое мы не можем. После двух лет заключения недавно были казнены супруги Розенберг[72], и вот сегодня мы видим, как стреляют в берлинских рабочих. Эта новость не в состоянии заставить нас забыть о казни Розенбергов, на что надеялась пресса, обычно именуемая буржуазной; она лишь усугубляет наше горе, поскольку мы понимаем, что живем в мире, где систематически, одну за другой, убивают все наши надежды. Когда «Фигаро» с пафосом рассказывает о революционном народе Берлина, мы могли бы посмеяться, потому что ровно в тот же день «Юманите» гневно бичует тех, кого в соответствии со старой доброй традицией именует «зачинщиками», если бы на наших глазах не разворачивалась трагедия, сопровождаемая двойным обманом, позорящим даже сам наш язык.

Но, даже если я думаю, что берлинские волнения не в силах вытеснить из нашей памяти Розенбергов, еще более ужасным мне представляется то, что люди, называющие себя левыми, пытаются спрятать за тенями Розенбергов расстрелянных немецких рабочих. Но мы видели их своими глазами и продолжаем видеть каждый день, вот почему сегодня мы здесь. Не будь нас, скорее всего никто, включая тех, кто открыто заявляет о своем долге защищать человека труда, сюда не пришел бы. Мы здесь потому, что берлинские рабочие рискуют стать не только жертвами убийства, но и предательства со стороны тех, на чью солидарность они надеялись.

Если мы претендуем на служение делу освобождения тружеников, разве восстание рабочих в Германии и Чехословакии[73], протестующих против увеличения норм выработки и, как следствие, требующих проведения свободных выборов, тем самым доказывая активистам-интеллектуалам, настаивающим на обратном, что справедливость невозможна без свободы, разве это восстание, преподавшее нам урок, и последовавшие за ним репрессии не заслуживают размышлений? Когда труженик в любой точке мира воздевает кулак навстречу танку с криком о том, что он не раб, кем мы будем, если останемся к этому равнодушными? И что тогда будет означать наша поддержка Ротенбергов, если мы промолчим, зная о судьбе Гёттлинга[74]?

Отказ от их поддержки вызывает у нас не только возмущение, но и отвращение, заставляющее нас сегодня взять слово. В том, что касается меня, мне показалось, что невозможно столь дешевой ценой сохранить спокойную совесть. Разумеется, у меня вызывает восхищение и зависть та поразительная легкость, с какой определенная левая пресса и ее сотрудники постарались нейтрализовать – и это точное слово – значение берлинской трагедии. Меня поражает, что с первого дня наши прогрессивные издания так дружно разобрались, что восстание на Аллее Сталина[75] было инспирировано русским правительством. Это изобретательное объяснение немного потускнело, когда в кремлевских бунтовщиков полетели пули. Но ему уже удалось многим заморочить голову. После этого понадобилось лишь несколько типографических ухищрений, чтобы отправить самую важную новость последних лет на третью страницу. Меня также удивляет журналист, автор публикации о берлинских событиях, о которых он узнал в основном от третьих лиц, заявивший, что уход русских из Германии, предоставленной самой себе, повлечет за собой жестокости еще более ужасные, чем те, что мы наблюдали во время нашего освобождения. И правда, как не прийти в восторг от мысли, что единственный урок, который мы должны усвоить по результатам берлинского восстания, заключается в том, что вообще-то нам следовало бы оплакивать уход Гитлера. Но мое восхищение сменяется чем-то вроде почтительного благоговения, когда я думаю о журналисте якобы левого издания, который, рассказывая о тех же событиях, не дрогнув, пишет, что у него вызывает воодушевление дисциплина и хладнокровие русских войск.

Наконец, несмотря на все эти восторги, есть по меньшей мере один аргумент, который не представляется мне достаточным: его суть в том, что нам не все известно. Но, о каких бы тоталитарных режимах ни шла речь, мы всегда остаемся недостаточно информированными о том, что там происходит. Значит ли это, что суждение общественного мнения не может распространяться на диктатуру потому, что именно она отказывается информировать общественное мнение? Следует ли помалкивать обо всех бастилиях под тем предлогом, что их узники не имеют прямой особой связи с редакторами наших газет? Тот факт, что интересующие нас события случились в непосредственной близости от западной зоны, вызывает единственное затруднение, и оно состоит в том, что их не удалось полностью замаскировать. Иначе мы ничего не узнали бы об этом восстании или услышали бы о нем так же, как о волнениях в Чехословакии, – по крупицам, проникающим сквозь стены полицейских участков и тюрем. Но эти события протекали на глазах берлинцев, их снимал голландский фотограф, и мы больше не можем игнорировать то, что произошедшее – что бы там о нем ни говорили обе стороны – было восстанием рабочих против правительства и армии, призванными защищать интересы рабочих. Даже если бы мы не были в этом убеждены, речи правителей Восточного Берлина нам это подтвердили бы. Тех, кто после этого публично заявляет, что у них недостаточно информации, я призвал бы повторить то же себе в одиночестве, в час истины. С учетом того, что области, охваченные восстанием, покрыты мраком неизвестности, и мы ничего не знаем о судьбе тысяч людей, недостойно использовать эти доводы в ущерб жертвам. Если наше незнание и предполагает чью-то вину, то это вина инициаторов репрессий, а не восставших. Пора наконец об этом сказать, и для меня это окончательный приговор, что еще и сегодня убивают рабочих, требующих свободы, но мы никогда не узнаем их имен. Эти жертвы останутся безымянными, но значит ли это, что и мы должны еще раз вычеркнуть их, теперь уже из своей памяти? Мы знаем одно: это люди труда, вставшие на защиту своих прав; и если нам не известны их имена, может ли это послужить предлогом, чтобы сделать их еще более безымянными,