Кризис человека - Альбер Камю

[Г-н Веглерис напомнил, что для европейской культуры выжны два главных элемента: принцип свободы и принцип социальной справедливости; второй призван скорректировать разрушительное начало, которое может содержаться в первом. Он задался вопросом, способна ли Европа совместить оба эти принципа.]

– Сильно упрощая и огрубляя ситуацию, можно было бы сказать, что сегодня Запад ставит свободу выше справедливости, а Восток – справедливость выше свободы. Мы не будем углубляться в вопрос, есть ли на Западе свобода, а на Востоке справедливость, и ограничимся констатацией позиций обеих сторон. Не исключено, что свобода, размахивающая одной атомной бомбой, и справедливость, угрожающая другой, взаимно уничтожаются на границе, какую нетрудно провести. В этом случае мне не хватит воображения, чтобы представить третью мировую войну, которая будет атомной. Что до меня, то я считаю виновниками глав государств, внушающих своим народам, что после такой войны возможно какое-то будущее. Тем не менее, если этой атомной войны, этого самоубийства, не произойдет, мы по-прежнему будем наблюдать, как две статуи – статуя свободы и статуя справедливости – стоят друг против друга и морщат носы. Я думаю, что сегодня соотношение сил примерно равно; преимущество в численности населения со стороны Востока компенсируется более продвинутыми техническими достижениями Запада. Полагаю, что сама история, которой так доверяют многие люди, неизбежно оправдает это доверие и понятие меры и противоречия сыграет в этой точке свою роль. Оно вписано в человеческую природу и в природу истории. Например, мы придем к концепции, которую разделяет определенное число европейских интеллектуалов, а именно признаем, что свобода и справедливость имеют свои ограничения. Граница свободы проходит по линии справедливости, иначе говоря, она заканчивается там, где начинается существование другого человека. Граница справедливости проходит по линии свободы, иначе говоря, она заканчивается там, где начинается право человека оставаться внутри коллективной общности собой.

[Далее ряд выступающих задали свои вопросы.]

– Европейская цивилизация не едина, но многолика. Может быть, имеет смысл рассуждать не столько о слиянии в некую единую сущность, сколько о гармоничном сотрудничестве?

– Полагаю, что сумею ответить на данный вопрос коротко. Гармония – это превосходная вещь. К сожалению, она не всегда достижима. Мы, например, можем сказать, что брак – превосходный институт, но при условии, что на него согласны оба супруга. Однако случается, что это не так, и бывает, что в некоторых случаях, не скажу, что частых, брак оборачивается катастрофой. Но если мы будем рассчитывать только на добрую волю европейских народов – а мы должны на нее рассчитывать, потому что очевидно, что без этого мы не продвинемся вперед, – то одной этой воли нам не хватит. Нам нужны институты. Ваше возражение против этих институтов, которые естественным образом станут общими, заключается в том, что этому могут помешать различия в обычаях и образе жизни разных европейских народов. В ответ я приведу вам пример Франции. Житель Марселя ближе к неаполитанцу, чем к жителю Бреста. Житель Перпиньяна совсем не похож на жителя Рубе. Тем не менее сегодня Франция едина, а Перпиньян и Рубе вместе избирают себе правительство, не важно, хорошее или плохое.

– Каков вклад в европейскую культуру Жана Жене, книги «Мандарины»[77] и книги «История О»[78]?

– Вы имеете в виду вклад в будущее Европы или во французскую литературу?

– Вклад в европейскую цивилизацию.

– Откровенно говоря, я думаю, что он нулевой.

– Что такое европейское разнообразие – помеха или надежда на спасение?

– Надежда на спасение – по той причине, что в истории любая империя, перешагнув за известные пределы, непременно рушилась. Если бы Александр остался в границах Македонии, вероятно, еще и сегодня существовала бы Греция, являющаяся прямой наследницей Александра. У разнообразия есть, конечно, свои минусы. Это, во-первых, недостаток свободы, а также честности и объективности. Несмотря на это, именно благодаря объективности и свободе мир в той области, которая нас интересует, движется по пути прогресса, и мы должны мириться с этими недостатками. Откровенно говоря, я думаю, что недостатки империй и больших континентов для их будущего расцвета по меньшей мере так же значительны, как недостатки разнообразия для Европы. Мне, например, кажется, что научный поиск, сегодня лежащий в основе материального могущества, в долгой перспективе может стать убедительным, эффективным и плодотворным, только если станет развиваться в атмосфере свободы.

– Разве европейская цивилизация не должна защищаться от угроз, которые исходят одновременно и с Востока, и с Запада?

– Вы спросили то, что называется вопросом-ловушкой. Хорошо. Вначале я дам вам уклончивый ответ, а потом – прямой. Итак, в первом случае я замечу, что для меня главный враг европейской цивилизации – это она сама. Если европейская цивилизация находится в опасности, то, наверное, потому, что извне на нее оказывают давление империи и другие цивилизации, но потому, что она не обладает крепким здоровьем и достаточной силой, чтобы суметь ответить на этот вызов истории. По зрелом размышлении, я, пожалуй, не так уж уклончив.

Но я отвечу вам еще более прямо. Я не принадлежу к числу людей, которые думают, что угроза, исходящая от Востока, и угроза, исходящая от Запада, равновелики. Полагаю, что угроза, исходящая от Востока, учитывая, что она носит военный характер и связана с опасностью наступления тоталитаризма, серьезнее, чем та, которую могут представлять для нашей цивилизации с трудом воспринимаемые нами формы американской культуры. Пока речь идет о мирном столкновении между формами американской и нашей цивилизации, тогда как в случае противостояния Востока и Запада мы имеем воинственную, или почти воинственную, конфронтацию. Вот что я вкратце об этом думаю. Разумеется, я выступаю здесь исключительно от своего лица. Тем не менее я уверен, что вы задаете мне этот вопрос не для того, чтобы выяснить мою точку зрения, которую я только что изложил, а для того, чтобы услышать, что я думаю о потенциальной опасности для нас американской культуры. Попробую ответить, каково мое личное мнение по данному вопросу.

Я мало знаю Америку и провел в этой стране всего три месяца[79]. При этом я неплохо знаком с ее литературой и историей. Америка представляется мне примером осуществления французских надежд XVIII века. Сейчас я уточню, что имею в виду, и остановлюсь на тех, кого мы называем энциклопедистами, и кто первым в Европе дал определение философии счастья. Они мечтали о разумном счастье, основанном на гармоничном устройстве мира и делали акцент на том, что природа и мир могут