Кризис человека - Альбер Камю

Попробуем применить, если угодно, этот метод к современной Европе. Существует буржуазная, индивидуалистическая Европа, озабоченная своими холодильниками и гастрономическими ресторанами и заявляющая: «Я не хожу на выборы». Это действительно буржуазная Европа. Она не хочет жить. Она, несомненно, говорит, что хочет жить, но ставит жизнь на столь низкий уровень, что не имеет ни единого шанса продлить себя в истории. Она прозябает, а ни одно общество не в состоянии долго прозябать. Но я не вижу в ней ничего, что служило бы выражением классической меры. Замечаю только нигилистический индивидуализм, который заявляет: «Мы не хотим ни романтизма, ни какой-либо чрезмерности; мы не желаем жить на границе и сталкиваться со страданием». Но если вы не желаете жить на границе и сталкиваться со страданиями, то вообще не будете жить, и ваше общество не будет живым.

Великий урок – и я говорю это потому, что категорически не согласен с идеологией народных демократий, – который преподает нам Восток, заключается в осмысленности участия в общем деле, и у нас нет причин отворачиваться от данного примера.

С этой точки зрения, я ничуть не склонен оправдывать буржуазную Европу. Напротив, я охотно присоединяюсь к позиции, выразители которой утверждают: «Мы знаем, что такое чрезвычайность; мы ее пережили и снова переживем, когда это будет необходимо, и можем сказать, что пережили ее потому, что столкнулись с событиями, позволившими нам ее узнать». Действительно, имела место французская национальная солидарность, как и греческая национальная солидарность, основанная на страдании. Мы видим эту солидарность повсюду, и не только под видом страдания. Если бы мы достаточно осмыслили этот опыт, уверен, то лучше поняли бы, что понятие меры включает в себя примирение противоречий, в том числе в общественно-политической сфере, примирение прав и обязанностей индивидуума. Действительно, позиция буржуазной Европы сводится исключительно к требованию соблюдения прав человека. Права человека суть ценности, которые мы должны защищать, но только не в том случае, если они подразумевают отрицание обязанностей, и наоборот. Мы не можем согласиться с превозносимой на Востоке концепцией обязанностей человека, если она означает отрицание всего, что составляет право человека быть собой.

Мне кажется, что в этом смысле мы могли бы дать определение социальных форм, при которых будет достигнуто это неустойчивое равновесие, разумеется, помня, что оно не может быть комфортным состоянием. Сегодня, когда о ком-то говорят, что он «уравновешенный человек», в этом слышится доля презрения. На самом деле, уравновешенность требует усилий и постоянной смелости.

Общество, обладающее такой смелостью, и станет настоящим обществом будущего. Впрочем, на мой взгляд, сейчас оно как раз формируется в разных частях света, и в этом отношении я опять-таки не испытываю пессимизма. Надежда существует. Она исходит от эллинизма, который первым дал ей определение и на протяжении веков предоставил ее наиболее волнующие примеры. Сегодня мы можем надеяться, что из этого семени появятся всходы и помогут нам найти решение наших проблем.

[Третий выступающий, г-н Теотокас, отметил, что противопоставление романтизма миру науки и техники устарело, а перед современностью стоит проблема гармонизации этих новых сил и человеческой природы. Современная Европа обречена в силу собственной структуры: она разделена на множество государств и не способна взять под контроль динамичное развитие науки и техники. Сможет ли Европа добиться подобной гармонизации без политического объединения?]

– Прежде всего я хочу выразить полное согласие с вами по существу вопроса. Но затем я сделаю небольшую оговорку. Как и вы, я думаю, что в настоящее время Европа затянута в два десятка жестких корсетов, в которых ей нечем дышать. Сейчас, когда от Афин до Парижа можно добраться за шесть часов, а от Рима до Парижа – за три часа, а границы существуют только для таможенников и пассажиров, подчиняющихся принятым юридическим нормам, мы продолжаем жить в феодальном государстве. Европа, из лоскутов смастерившая идеологии, доминирующие сегодня в мире, видит, как, воспринятые большими по размеру и более индустриально развитыми странами, они оборачиваются против нее же. Европа, сумевшая разработать эти идеологии, способна так же породить понятия, которые позволят ей обуздать или уравновесить эти идеологии. Она попросту нуждается в глотке кислорода; ей необходимы ощущение комфорта и идеи, которые в отличие от всех наших нынешних не будут носить отпечатка провинциальности.

Парижские идеи – это провинциальные идеи; афинские идеи – тоже провинциальные, в том смысле, что нам неимоверно трудно поддерживать достаточно контактов, получать достаточно знаний и обмениваться мыслями для взаимного оплодотворения общих ценностей, обреченных на изоляцию в каждой отдельной стране. Что же, этот идеал, к какому мы стремимся, который должны защищать, ради него должны делать все, что в наших силах, боюсь, мы не скоро достигнем. Вы только что произнесли роковое слово, и это слово – «суверенитет». Слово «суверенитет» уже давно вставляет палки в колеса международной истории, и оно продолжит заниматься тем же. Раны недавней войны еще слишком свежи и болезненны, чтобы мы надеялись, что национальные общности смогут совершить усилие, на которое способны лишь высшие индивидуумы и которое состоит в подавлении собственного ресентимента. Таким образом, психологически мы сталкиваемся с препятствиями, затрудняющими осуществление этого замысла. Вместе с тем я согласен с вами в том, что мы должны бороться за то, чтобы преодолеть эти препятствия и наконец создать ту Европу, где Париж, Афины, Рим и Берлин станут нервными центрами своего рода Срединной империи, а она, если позволите, так или иначе сумеет сыграть роль в завтрашней истории.

Теперь сделаю оговорку. Вы сказали, что к проблеме будущего Европы невозможно интеллектуально подступиться, о ней сложно размышлять, пока у нас нет структуры, на которую мы могли бы опереться. Моя оговорка заключается в следующем: мы все-таки должны подступиться к решению данной проблемы, наполнить содержанием европейские ценности, даже если создание такой Европы состоится не завтра.

Вы привели поразивший меня пример. Вы сказали: «В сущности, Германия, пока она не была объединена, не являлась мировой державой». Это совершенно верно. Что не мешает нам отметить, что значительная часть современных идеологий уходит корнями в немецкую идеологию XIX века и труды всех немецких философов, в частности самого выдающегося из них, стоявших у истоков этой новой формы мировоззрения, предшествовали немецкому объединению (разумеется, если мы согласимся, что объединение Германии завершилось в 1971 году). Следовательно, даже в состоянии одиночества и бедности, похожего на то, в каком находимся мы, остается возможность оказывать влияние на цивилизацию. В любом случае роль интеллектуалов и писателей в каком-то смысле заключается в том, чтобы не ослаблять своих усилий в этом направлении, продолжая толкать колесо истории,