Кризис человека - Альбер Камю

сделать человека счастливым. Это, в принципе, философы счастья. Несомненно, в Америке, и я обнаружил это сразу, едва прибыл сюда, и нашел весьма привлекательным, у людей сильна воля к счастью. Порой она проявляется в негативных признаках, иногда – в позитивных. Так, чисто негативным мне представляется их нежелание всерьез воспринимать философию пессимизма, рассуждать о несчастье и выпячивать его. Например, в Америке быстро хоронят покойников. Их действительно хоронят очень быстро, тогда как в средиземноморской цивилизации, как вам хорошо известно, принято продлевать прощание с умершим и не спешить расставаться с ушедшим из жизни любимым человеком. Этот небольшой пример, хотя он и не служит основой для широких обобщений, однако иллюстрирует, на мой взгляд, определенное отрицание несчастья и утверждение желания так организовать жизнь, чтобы она была легче и светлее. В этом смысле, скажем прямо, путями, какие нетрудно проследить, философия XVIII века, несомненно, обрела свое весьма удивительное воплощение.

В то же время я думаю, что по причинам, которые я мог бы назвать, но не стану этого делать, чтобы не занимать ваше время, американскому характеру не хватает того, что в философии счастья наших энциклопедистов играло роль тормоза и регулятора. Мы называем это словом, которому трудно дать определение, – словом «вкус». Я имею в виду отвращение перед стремлением заходить слишком далеко (например, Бенжамен Констан, атеист, позднее немного брезгливо говорил, что «в безбожии есть нечто вульгарное и избитое», потому что, по его мнению, воинственное безбожие отличается категоричностью и не признает нюансов). Об американской культуре приходится слышать, особенно в Европе, много глупостей и несправедливых суждений. Эта культура дает нам первоклассных интеллектуалов, литературу и науку. Если сегодня в Европе снижается число больных туберкулезом, чья в этом заслуга? Впрочем, не будем об этом. У вас, в практическом применении этой философии счастья есть чрезмерность, проявляющаяся в американском темпераменте, своего рода воля к тотальному завоеванию, которая, в конце концов, естественным образом переходит всякие границы и стирает нюансы. Это затрудняет адаптацию вашей повседневной жизни к жизни среднего европейца; и я в данном случае объективен, потому что сам не европеец, а уроженец Северной Африки, и американский ритм жизни показался мне вполне комфортным. Тем не менее европейца он сбивает с толку. Точно так же систематический отказ от обобщений, страсть к конкретике, эмпирике, факту, то есть тому, что можно немедленно услышать и понять, – все это оттолкнуло американскую мысль от желания обобщать. Кстати, в этом проявляется прямое влияние французских и английских эмпириков XVIII века. Это презрение к обобщению обрекло ее – и в этом утверждении я гораздо более категоричен, чем во всем, о чем говорил ранее, – на полное непонимание европейской драмы.

Определенное число американских ляпсусов – иначе это назвать нельзя – в том, что касается европейских проблем, объясняется отказом рассматривать причины европейской трагедии, носящие идеологический и метафизический характер. Но я добавлю, что Америка – это страна молодого народа, и ее лидерство, начавшее проявляться примерно с 1945 года, – это недавнее лидерство. У нее еще есть время набраться опыта. Возможная опасность, исходящая от Америки, заключается в тенденции подталкивать нас к восприятию фактов жизни такими, какие они есть; в отношении мало подготовленных людей (особенно сильно здесь влияние кино) это чревато риском свести чувствительные темы на уровень, который представляется для этих тем нежелательным. Вот что я об этом думаю.

– Как объяснить, что французская философия сильно зависима от немецкой философии?

– Вы и сами в силу своих профессиональных знаний понимаете, насколько в истории философии труден вопрос влияний. Поэтому просто скажу вам: я тоже задавал себе этот вопрос, поскольку избежал заражения и был в какой-то степени удивлен, обнаружив такое количество причин глубокого расхождения с интеллектуальными кругами общества, в котором я живу. Вот ответ, какой я дал себе. Я просто думаю, что Германия открыла экзистенциальное несчастье раньше, чем Франция. Не потому, что у нее более драматичная история, а просто она позднее и с большим трудом появилась на свет как единая нация. Возможно, также из-за черт своего характера, о которых упоминал Стендаль. Он действительно говорил о том, что немцы склонны все всегда усложнять. Во всяком случае, немецкие философы с XIX века размышляли о несчастье существования. Вы хорошо знаете нашу философию того же времени. Она держалась вдали от истинных проблем нашей цивилизации. Эти проблемы возникали в Германии, а также в России, хотя и в другой форме, но не во Франции. Наша философия XIX века представляла собой идеологию всем довольного класса, погруженного в собственное довольство, оторванного от истории и не желающего с ней соприкасаться. Но затем случились две войны: одна, начавшаяся ужасно и потом выигранная ценой огромных жертв, и вторая, в которой все было потеряно и все спасено. Французы столкнулись с историческим несчастьем. Если в тот момент они обратились к своим философам, то что они у них нашли? Ничего, что могло бы рассказать им о горе, какое на них обрушилось. Тогда они обратились к философам, которые рассказали им о несчастной истории, о несчастном сознании, о трудности жить, о бытии, ведущем к смерти, – обо всем, что вам хорошо известно. Вполне очевидно, что в этом побуждении было, на мой взгляд, слишком много страсти и исключительности, но тем не менее это не значит, что его нельзя объяснить. Дополнительное объяснение по интересующему вас вопросу можно найти в том факте, что большинство сегодняшних французских мыслителей придерживается левых, то есть частично марксистских взглядов. Но ведь Маркс – прямой наследник немецкой идеологии. Под влиянием своих убеждений они повернулись к истокам. Отсюда – новый интерес к изучению Гегеля, самого Маркса и общий всплеск внимания к немецкой экзистенциалистской философии. Впрочем, мне кажется, что наблюдаются признаки эволюции. Утверждают, что готовится крупный разговор. М. Мерло-Понти[80], один из представителей волнующего нас направления, недавно опубликовал книгу «Приключения диалектики», которая, судя по всему, знаменует разрыв с этой тенденцией и, следовательно, начало разворота французской идеологии, если мне позволено употребить это ужасное слово.

– Но разве слабость Европы и ее нигилизм не связаны с тем фактом, что она утратила веру, тогда как в странах Востока вера по-прежнему жива?

– Ну, знаете, я ведь еще и писатель. Меня немного огорчает, что я вынужден постоянно отвечать на вопросы, выходящие за рамки своей компетенции. В области литературы я обладаю определенной компетенцией и мог бы говорить и выражать свое мнение с большей свободой, тогда как сейчас чувствую себя скованным. Итак, у Востока есть вера. Действительно есть? Вы точно это знаете? У нас нет веры? Кто это сказал? Я знаю много верующих людей,