Кризис человека - Альбер Камю

силу разума (для простоты скажем: картезианского разума, поскольку именно он лежит в основе современного знания), несет ли эта абсолютная вера в рациональный ум долю ответственности за поэтапное снижение человеческой восприимчивости – воздержусь от перечисления этих этапов, что заняло бы слишком много времени, – которое в результате привело к постепенной деградации пространства личности. Мир техники сам по себе ничуть не плох, и я категорически не согласен с теми, кто предлагает вернуться к прялке и ручному плугу. Но помещение технической мысли, рассматриваемой как важнейший механический фактор цивилизации, в центр вселенной, в конце концов, приводит к своего рода извращению, как интеллектуальному, так и нравственному, и рискует завершиться тем провалом, о каком мы уже говорили. Интересно было бы поразмышлять, как именно это происходит.

Теперь следует ответить на три точных вопроса, которые вы мне задали. Во-первых, из каких элементов состоит европейская цивилизация? Я бы ответил, что не знаю. Но у каждого из нас свой взгляд на вещи, в каком-то смысле эмоциональный (что не мешает ему оставаться рациональным и опираться на наблюдения), вынуждающий склоняться к одному из этих элементов. Что до меня (и здесь я в кои-то веки дам четкий ответ), то я считаю, что европейская цивилизация – это прежде всего плюралистическая цивилизация. То есть она представляет собой пространство разнообразия мнений, оппозиций, контрастирующих ценностей и бесконечной диалектики. Живая диалектика Европы – это диалектика, не приводящая к какой-либо тоталитарной и одновременно ортодоксальной идеологии. Полагаю, что плюрализм, всегда лежавший в основе понятия европейской свободы, представляет собой важнейший вклад нашей цивилизации. Именно он сегодня находится под угрозой и нуждается в защите.

Кажется, Вольтер однажды сказал: «Я не согласен с вами, но готов отдать жизнь за ваше право высказывать свои мысли»[76]. И это с полной очевидностью величайшее изречение европейского мыслителя.

Не подлежит сомнению, что сегодня в сфере интеллектуальной свободы (как и в других областях) опасности и нападкам подвергается именно этот принцип, на мой взгляд, нуждающийся в защите. Что же касается вопроса о том, спасем ли мы его и будет ли будущее, как говорится, принадлежать нам, то на вопросы подобного рода я отвечаю так же, как на другие, которые в схожих обстоятельствах задаю себе сам. Мне кажется, что в определенных условиях человек может ответить: «По-моему, это верно или, вероятно, верно. Поэтому это должно жить. У меня нет уверенности, что я смогу обеспечить этому жизнь, как нет уверенности в том, что эту вещь, которую я считаю главной, не ждет гибель. В любом случае единственное, что я могу сделать, это бороться за то, чтобы она жила».

[Г-н Папануцос задался вопросом о том, возможно ли гармоничное сосуществование между развитием науки и техники (кибернетики, машинной цивилизации) и правами человеческой личности.]

– Я бы сказал, что хотя бы по этому пункту не являюсь пессимистом. Надо быть терпеливыми. Европейская история все-таки знает два характерных феномена. Первый состоит в том, что в период примерно с 1800 по 1950 год мир изменился намного больше, чем за долгие столетия, например, отделяющие средневековые общины от нашего века классицизма.

На протяжении одного столетия в истории произошел резкий рывок, придавший ей такое ускорение, что человеку, как мне кажется, было трудно с помощью одного интеллекта, предполагающего размышление, следовательно, требующего времени, угнаться за неудержимым прогрессом машин. Второй феномен, тонко подмеченный Ортега-и-Гассетом в «Восстании масс», заключается в одной цифре. С VI по XVIII век население Европы никогда не превышало 180 миллионов человек. С 1800 по 1914 год, то есть чуть больше чем за столетие, оно увеличилось со 180 миллионов жителей до 460 миллионов. Эта цифра отражает приход на историческую сцену больших масс людей. В сочетании с ускорением истории (разумеется, оба эти фактора находятся во взаимодействии) их появление создало ситуацию, далеко выходящую за рамки интеллектуальных и рациональных сил, ее породивших. Сегодня перед нами, в первую очередь, стоит проблема адаптации нашего интеллекта к новой реальности, возникающей в мире. Питающие нас идеологии опоздали на сто лет. Вот почему они так плохо мирятся с инновациями. Нет ничего более убежденного в своей правоте, чем пришедшая в негодность идеология.

[Второй выступающий, г-н Цацос, полагает, что в европейской культуре наблюдается два противонаправленных течения: классическое и романтическое. Первое имеет рациональный характер, заостряет внимание на существовании границ и противопоставляет себя безграничности; оно настаивает на чувстве меры, относительности в трактовке истории и отвергает идеи абсолюта, чрезвычайности и мессианства. Оно привязано к настоящему, к имманентности, к живому индивидууму, который представляет для него большую ценность. Романтическое течение утверждает все то, что отвергает классическая тенденция: иррациональность, интуицию; тоталитарные идеологии, на первый взгляд так хорошо организованные, на самом деле жертвуют настоящим в пользу будущего; мессианство потустороннего мира они заменяют культом будущего. Должен ли эллинизм как составная часть классического гуманистического течения внести основной вклад в социальное и культурное обновление Европы?]

– Что ж, я снова немного робею перед вопросом. В то же время нахожу проводимое вами различие между романтизмом и классицизмом настолько соблазнительным, что готов распространить его на всю историю цивилизаций. В этом случае надежда получила бы рациональную основу. Если все цивилизации были вынуждены следовать диктату этих двух тенденций, свойственных человеческой природе, а история продлилась до наших дней, то ничто не мешает нам думать, что и мы сумеем сделать несколько шагов вперед. Но я хотел бы уточнить свою мысль. Вы правы в своем утверждении о том, что этот мир предлагает нам только негативные подходы, однако я думаю, что было бы ошибкой считать понятие меры – одно из немногих, над которыми я много размышлял, – негативным понятием. Вы и сами знаете, что оно таковым не является, и не мне вас этому учить. Но почему оно не является негативным?

Если сегодня на каком-нибудь парижском коллоквиуме вы упомянете понятие меры, к потолку взметнутся тысячи рук романтиков. Для наших интеллектуалов мера есть не что иное, как дьявольская буржуазная умеренность. Однако это полное заблуждение. Мера – это не отказ от противоречия, но и не разрешение его. В эллинизме, если меня не подводят мои познания, мера всегда представляла собой признание противоречивости и решимость, несмотря ни на что, придерживаться этой самой меры. Формулировка подобного рода – не просто пример рационального, гуманистического или удобного мышления. На самом деле, она предполагает героизм. В любом случае она имеет все шансы дать нам не готовое решение, чего мы от нее не ждем, а метод, позволяющий подойти к изучению стоящих перед нами проблем и двигаться