Кризис человека - Альбер Камю

но у нас нет веры, потому что это не записано в текстах; в наших Конституциях она не упоминается. Однако в 1945 году, когда народы Европы находились под немецким господством, они доказали, что у них есть вера, и это было не так уж давно. Мне по-прежнему приходится рассуждать об этих проблемах, немного… ну, откровенно говоря, они не кажутся мне по-настоящему глубокими. Разумеется, мы можем и должны их обсуждать, но я не думаю, что нигилизм присутствует только на одной стороне. Я всегда отстаивал данную позицию. Я не считаю, что в мире существует лишь один капитализм; на мой взгляд, он может принимать разные формы: есть частный капитализм и есть государственный капитализм. Нельзя сказать, что на одной стороне наблюдается отсутствие веры, которая произрастает исключительно на другой стороне. В конце концов, существует христианская вера, и на Западе есть христианское движение. Почему бы сегодня христианской вере не выступить созидательницей институциональных форм? Она уже делала подобные попытки и продолжает их делать; возможно, она достигнет в этом успеха? Что мы об этом знаем?

Я уверен, что подлинная проблема не в этом. Она заключается в том, хотим ли мы выжить как цивилизация, и это наше желание не всегда рационально. Если я говорю, что хочу продолжать жить, то не потому, что отлично знаю, кто я такой, а потому, что испытываю чрезвычайно живое и острое чувство собственного бытия и желаю длить свое бытие. Следовательно, первичен не разум, а инстинкт жизни. Так вот, если современная западная молодежь лишена этого инстинкта, то ей необходимо его обрести, и в том-то и состоит проблема. И я думаю, что она обретет его не благодаря людям, которые подробно объяснят ей, во что ей нужно верить и что делать. Они обретут его, доверяясь себе. То есть собственному жизненному опыту и своим размышлениям.

– Разве развитие науки не ставит под удар сам научный и картезианский рационализм (в физике и химии невозможно дать рациональное объяснение самым элементарным свойствам)? Не угрожает ли это развитие европейской цивилизации?

– Я думаю, что открытие иррациональных понятий в современной науке свидетельствует о ее прогрессе. Это прогресс, потому что, если бы современная наука доказала правоту полного детерминизма, что нашло бы соответствие в цивилизационных формах, это означало бы непосредственное наступление тоталитаризма; это нетрудно доказать, жаль только, что у нас мало времени. Что касается картезианского рационализма, то о нем я только что упомянул в качестве намека. Он – часть нашей цивилизации. Но в результате его интерпретаций и сформированного на его основе понятия индивидуума картезианский рационализм стал причиной определенного упадка западного общества. Еще раз хочу уточнить, что речь не о самом Декарте. Философы остаются выдающимися умами и великими людьми. Однако мы берем у них не лучшее, а всякий мусор. Во всяком случае, одна из слабостей западной цивилизации – это учреждение индивидуума, отделенного от общины, рассматриваемого как отдельная целостность.

Резюмируя все, о чем я не очень внятно только что сказал, добавлю: мне кажется, что сегодня западное общество гибнет от чрезмерного индивидуализма, тогда как восточное общество по причине чрезмерного коллективизма еще даже не родилось. В той мере, в какой наш индивидуализм вернется к более четкому пониманию обязанностей перед обществом, а восточный коллективизм в то же самое время увидит первые ростки индивидуальной свободы, мы добьемся прогресса. Именно в этом смысле меня нисколько не беспокоит, если труды кого-нибудь вроде Гейзенберга[81] обернутся угрозой для определенного – статичного и чисто рационального – понимания человека, какое сложилось на Западе.

– Если художник должен требовать свободы, чтобы говорить от имени тех, кто лишен этой возможности, разве он не ограничивает эту свободу, когда вынужденно выбирает, от чьего имени будет говорить, исключая всех других?

– Да, это ограниченная свобода. Свобода без границ – противоположность свободы. Только тираны могут пользоваться безграничной свободой. Гитлер, например, был относительно свободным человеком, впрочем, единственным в своей империи. Но если человек хочет пользоваться настоящей свободой, это невозможно, если он будет ею пользоваться исключительно в своих интересах. Свобода – и это старая история – всегда имеет ограничение в виде свободы других. К этому общему месту я добавил бы следующее: свобода существует и имеет смысл только в той мере, в какой она ограничена чужой свободой. Свобода, дающая только права, – это не свобода, а всемогущество и тирания. Наполнена содержанием и жизнью та свобода, что предполагает права и обязанности. Безграничная свобода нежизнеспособна, а если и жизнеспособна, то в пределе за счет чужой гибели. Ограниченная свобода – это единственное, что наполняет жизнью того, кто ее предоставляет, и того, кому ее предоставляют.

– Не возвращает ли нас концепция художника как глашатая страдающего народа к временам церковных проповедников или к мифу? Является ли она единственным противоядием против буржуазной индивидуалистической литературы?

– Я понимаю вопрос: он состоит в том, какой смысл мы вкладываем в понятие истины, не так ли? Но дело в том, что мы не можем вернуться к эпохе церковных проповедников, как и во времена греческих храмов. Мы рассуждаем об эллинизме, но, думаю, ни один из нас не хотел бы, нарядившись в короткую тунику, прогуляться по агоре. Итак, возврат к церковной кафедре невозможен. Возврат к мифу – это другая проблема, более содержательная, потому что многие великие произведения современности, например «Моби Дик» Мелвилла[82], наполнили всем понятный миф глубокими и тонкими истинами. В американских школах книгу «Моби Дик» вручают ученикам в качестве награды; между тем этот роман представляет собой одно из самых глубоких и волнующих художественных исследований проблемы зла. То есть не подлежит сомнению, что миф продолжает оставаться одной из возможных форм литературного и художественного возрождения. Однако путь к этому художественному возрождению, к искусству, понятному всем, не пролегает через тот или иной жанр. Вероятно, нас ожидает возрождение трагедии, или яркий расцвет романа, или, напротив, оживление жанра эпоса – не знаю. Но для этого возрождения гораздо важнее внутреннее отношение художника. Оно может быть только искренним. Вы лучше поймете, что я имею в виду под искренностью, если скажу, что быть искренним художник может только в одиночестве. Художники, добровольно изолирующие себя от общества, вынуждены жертвовать частью своей искренности по той причине, что искренность – это не состояние чистоты, не раскаленное добела железо, а способ показать себя другому – читателю или зрителю, если речь идет об изобразительном искусстве или театральной постановке. Это самый простой и достоверный способ представить себя другому. Вроде это очень легко, но очевидно, что