Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

class="p1">Когда тело Маковского принесли в лагерь, отряд был уже готов к выступлению. Молча и поспешно выдолбили могилу в промерзлой земле, молча схоронили, присыпали холмик снегом. Не было речей, не было салюта, только Яков Илин, прощаясь с командиром, выдавил из себя:

– Прости, Григорий! После войны придем, схороним по-людски.

Близился рассвет. Отряд торопился уйти, запетлять следы, пока не началось преследование. Глухо переговаривались партизаны, фыркали кони, запряженные в сани, да слышался отдаленный волчий вой.

Савелий отвел деда Антипа в сторону.

– Вот, батя, и свиделись. Теперь кто знает, когда…

– Свиделись, – отозвался удрученно дед Антип.

– Гляди ж, будет подходить фронт – скройтесь в лесу, отсидитесь, а то угонят вас. Артемке воли не давай… Эх, и гостинчика не припас! Да, вот тебе наган от волков. Слышь, завывают? – Савелий торопливо сунул деду немецкий браунинг. – Спеши, чтобы к рассвету был дома. Тимофею передай: уходим в Добрушские леса, будем соединяться с Кравченко. Пускай Люба нас там и ищет.

– Нету Любы! – проскрипел со вздохом дед Антип.

– Как – нету?

– Вчерась ее… в Липовке… Повесили.

От неожиданности Савелий оторопел. Знать, беда не ходит в одиночку. Что-то принесет отряду сегодняшний день? Ясно одно: хорошего ждать не приходится.

– Трога-ай! – послышалась команда.

Савелий молча обнял деда, молча проводил его взглядом в темноту леса, поправил автомат на плече и пошел к землянке. Ему с небольшой группой партизан предстояло прикрывать отход отряда, о чем он в разговоре с дедом Антипом не обмолвился.

18

По весне умер Гаврилка.

После казни Любы и Куртового «познания» в подвале комендатуры его, избитого, полуживого, привезли в Метелицу и сдали на руки бабы Марфы.

После казни Любы в Гаврилке произошел какой-то перелом, по-другому он взглянул на мир, и прежняя жизнь показалась настолько никчемной, никому не нужной, кривой и уродливой, что оставалось только удивляться: а зачем же она ему была дана? Любимое выражение «птички не сеют, не орут, а тоже живут» стало горькой насмешкой над всем, сделанным за шестьдесят пять лет. Но даже птички для чего-то живут, а он, Гаврилка, для чего? Наплодил детей, пропитал свое нутро самогоном, злился на власть, на соседей и всем улыбался, всю жизнь старался кого-то обдурить, захмелев, мусолил в безрадостных ласках тело жены да кормил вшей своим телом – вот и все. А под конец докатился до того, что чуть было не поднял руку на родную дочку. Больше всего мучило одно: зачем приходит раскаянье, когда уже нельзя ничего ни повернуть назад, ни изменить, а жить дальше по-новому – поздно. И раскаянье ли это? Нет, что-то более серьезное, болезненное и гнетущее, чему он не находил названия.

Провалявшись месяц в постели, Гаврилка испустил дух.

Никого в Метелице эта смерть по-настоящему не потревожила. За полтора военных года сельчане привыкли к тому, что насильственная смерть, самое несправедливое, что есть на земле, самое тяжелое и противоречащее природе, стала обыденным делом. И трудно было понять, что же страшнее: сама смерть или людское равнодушие к ней?

По привычке бабы поохали у колодцев.

– Преставился, болезный!

– Защитник наш, за обчество пострадал! Теперя Левон Попов зажмет.

– Не скажи, не скажи…

– И-и-и, что ты! Об упокоенном дурное… Царствие ему небесное!

– Да и то…

Узнав о смерти Гаврилки, дед Антип крякнул, насупился и долго слонялся по хате из угла в угол, пыхтя и морщась. Хотелось заговорить, но что-то удерживало, не давало раскрыть рта. Наконец выдохнул:

– Издох-таки!

И впервые после встречи с Гаврилкой на улице он почувствовал легкость, как будто с груди сняли тяжелый камень. Вспомнил Акулину и обрадованно улыбнулся: гнетущего недоверия к покойнице-жене, затаенной, неосознанной ревности не стало в сердце Антипа Никаноровича. Поймал себя на мысли, что доволен смертью Гаврилки, и разозлился, подавляя стыд и неловкость. Негоже радоваться чужой смерти, чьей бы то ни было.

Артемка поглядывал на деда и никак не мог понять, почему Гаврилка «издох»? Ведь люди, насколько он знает, умирают, или «преставляются», или «отходят», или «отмучиваются». А тут – «издох», да еще и – «таки».

– Деда, а чего это Гаврилка издох, а не помер? – спросил Артемка.

Дед растерянно поглядел на Артемку, потом осерчал:

– Того и издох! – Он повысил голос: – Што крутишься тут в хате? Все углы провонял!

– Фы! – ответил дерзко Артемка и торопливо подался во двор, с опаской обходя деда.

* * *

С уходом отряда в Добрушские леса новости о положении на фронтах стали доходить до Метелицы с опозданием. Но они доходили. Из уст в уста, шепотом люди передавали вести о продвижении Красной армии, фронт приближался с каждым днем, вселяя бодрость в сельчан и пробуждая нетерпение: скорей бы, скорей! В августе узнали об освобождении Орла, Белгорода, в начале сентября долетел слух о бегстве немцев из Харькова. И покатилась немецкая армия на запад. Что ни день – то новость, и сельчане при встрече вместо приветствия стали говорить: «Ну, что там слыхать?» И этот вопрос был понятен всем.

После недолгого затишья в немецких тылах с новой силой «заговорили» самодельные партизанские мины. В ночь со второго на третье августа были пущены под откос эшелоны на Соколке, под Добрушем, вблизи Гомеля, подняты на воздух мосты под Липовкой и в Криучах, взорваны в десятках мест железнодорожные ветки на Калинковическом, Брянском и Минском направлениях. На Гомельщине одновременно, в течение полутора часов, были перерезаны пути, и, как узнали сельчане позже, не только на Гомельщине, но и по всей Белоруссии прокатилась волна взрывов в эту августовскую ночь. Каратели заметались по лесам и глухим деревушкам, но партизаны были неуловимы. «Большой концерт», как назвали мужики эту ночь, повторился в сентябре, но теперь уже не каратели гонялись за партизанами, а партизаны проводили дерзкие налеты на карателей, били эсэсовцев и растворялись в лесу.

Антип Никанорович прятал в морщинах улыбку и повторял сыну неестественно ворчливо:

– Гонют с Украины, Тимофей. Скоро – к нам. Слухай, надо готовиться. Не бойся ворога, когда наступае, бойся, когда побегить…

– Слыхали, батя, слыхали! – отвечал Тимофей с усмешкой.

– А ты не скалься! – Антип Никанорович незлобливо хмурился. – Слухай ишо. Доброе слово ушей не ломит.

С тех пор как стал Левон Попов старостой в Метелице, Антип Никанорович присмирел и не носился по деревне, как прежде, делясь с каждым встречным радостными новостями. С Левоном надо было держать ухо востро, иначе за каждое лишнее слово не мудрено и в комендатуру угодить. Чувствуя близкий конец, новый староста спешил навластвоваться, наверстать упущенное. Ему не хватало простого повиновения сельчан;