Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

тщеславие (во Франции тщеславие ютится повсюду, даже на империалах дилижансов) потому, что представляется случай лишний раз сказать свой адрес. Гостиница, перед которой мы остановились, была заперта. В ней нельзя было достать ужина. Ужинали на предшествовавшей станции. Гостиница тоже была погружена в сон и не обнаруживала ни малейшего признака жизни. Никакой шум не нарушал глубокого молчания, кроме усталого, однообразного стука метлы, которой кто-то (мужчина или женщина, этого нельзя было разобрать в темноте) подметал большой двор омертвевшей гостиницы, ворота которой обыкновенно были раскрыты настежь. Метла томительно постукивала по камням двора: они тоже спали или чертовски хотели спать! Фасад гостиницы казался совершенно черным. Окна других домов тоже были погружены во мрак, за исключением одного. Это и было то самое окно, воспоминание о котором никогда не покидает меня, крепко засев в мозгу. Дом, в котором находилось это окно, был довольно большой, одноэтажный, на высоком фундаменте. Свет таинственно проникал сквозь плотную двойную занавесь.

– Это странно! – сказал виконт де Брассар, по-видимому говоря сам с собой. – Можно подумать, что занавесь все та же.

Я повернулся к нему, словно мог разглядеть его в темноте купе. Лампа, прикрепленная к козлам и освещавшая лошадей и дорогу, только что погасла… Я думал, что он спал; но он не спал и был, подобно мне, поражен зрелищем этого окна. Мне показалось, что он был больше, чем я, осведомлен в этом деле!

Тон, которым он произнес эти очень простые слова, был совсем необычен для виконта де Брассара. Он так удивил меня, что мне захотелось немедленно удовлетворить охватившее меня любопытство и посмотреть на его лицо. Я зажег спичку, делая вид, что хочу закурить сигару. Голубоватый блеск огонька спички прорезал на мгновение тьму.

Он был бледен, даже не как мертвец… но как сама смерть.

Почему он побледнел?.. Странное окно, слова, произнесенные этим человеком, и его бледность… Он бледнел так редко, будучи по натуре сангвиником: когда он был взволнован, он краснел до корней волос. Я почувствовал дрожь, пробежавшую по его могучей, мускулистой руке, прикасавшейся к моей благодаря тесноте купе. Я подумал, что за всем этим крылось какое-то приключение. И не могу ли я, любитель всяческих таинственных историй, узнать, в чем дело, немедленно же приступив к атаке.

– Вы тоже смотрели на это окно, капитан, и даже его узнали? – сказал я ему равнодушным тоном, словно совсем не интересуясь ответом: обычное лицемерие, которым прикрывают любопытство.

– Черт возьми! Узнаю ли я! – воскликнул он своим обыкновенным голосом, в котором не чувствовалось ни малейшего волнения, очень звучным и подчеркивающим слова.

Он уже успокоился – самый величавый из всех денди! Они, как вам известно, считают всякое волнение низменным чувством и не думают, подобно глупцу Гете, что удивление достойно человеческого разума.

– Я редко проезжаю здесь, – спокойно продолжал виконт де Брассар, – и даже избегаю этот городок. Есть вещи, о которых нельзя забыть. Их так немного, но все же они есть. Из них я знаю три: первый мундир, первое сражение, в котором принимают участие, и первая любовница. Это окно – четвертая вещь, о которой я не могу забыть.

Он остановился и опустил раму… Не для того ли, чтоб лучше видеть окно, о котором он говорил?.. Кондуктор, ушедший за каретным мастером, еще не возвратился. С почтовой станции еще не привели лошадей. Те же, которые уже пробежали назначенное им число верст, стояли, взъерошенные, нераспряженные, опустив голову. Они даже не постукивали копытами о мостовую, чтоб выразить этим нетерпеливое желание попасть в конюшню, – так они были утомлены! Наш усыпленный дилижанс походил на зачарованную магической палочкой феи карету, остановившуюся на опушке леса, вблизи замка Спящей красавицы.

– Это окно должно поразить всякого человека, одаренного богатым воображением, – сказал я.

– Я не знаю, каким оно кажется вам, – возразил виконт де Брассар, – но я знаю, каким оно кажется мне. Это окно комнаты, бывшей первой моей квартирой после моего производства в офицеры. Я жил в ней… Черт возьми! Это было равнехонько тридцать пять лет тому назад. За этой занавеской… она кажется мне все такой же, как раньше, и освещенной точно так же, как…

Он остановился, обрывая фразу. Но я сгорал от любопытства:

– Как тогда, когда вы изучали тактику, капитан, в качестве прилежного подпоручика…

– Вы оказываете мне слишком много чести, – ответил он. – Я действительно в то время был подпоручиком, но я не сидел по ночам за изучением тактики. Если в моей комнате горела лампа в непоказанные часы, как выражаются благопристойные люди, это делалось не для того, чтобы я мог изучать маршала Саксонского…

– Может быть, все же для того, чтоб вы могли подражать ему? – сказал я с проворством, подобным взмаху волана.

Он отбил мой удар.

– О, – произнес он, – тогда я еще не мог подражать маршалу Саксонскому в той степени, как вы это подразумеваете… Это случилось позже. В то время я был мальчишкой-подпоручиком, очень ловко носившим мундир, но в то же время очень неуклюжим и робким в обращении с женщинами. Они этому ни за что не хотели поверить, вероятно, благодаря моей дьявольской физиономии… Я никогда не извлекал выгоды из своей застенчивости. Кроме того, в те прекрасные дни мне было всего семнадцать лет. Я только что окончил военную школу. Тогда нас выпускали в том возрасте, в каком теперь поступают. Если бы продлилась власть императора, этого чудовищного пожирателя мужчин, то, чего доброго, у нас появились бы двенадцатилетние солдаты. Ведь есть же у азиатских султанов девятилетние одалиски!

Я подумал: «Раз он заговорил об императоре и одалисках, я ничего не узнаю».

– Как бы там ни было, виконт, – сказал я, – держу пари, что вы не сохранили бы такого яркого воспоминания об этом освещенном окне, если бы вам за занавеской не представлялся женский образ!

– Пари было бы вами выиграно, – сказал он серьезно.

– Черт возьми! – продолжал я. – Я был в этом уверен! Для такого человека, как вы, и притом в захолустном городе, где вы были, наверное, не больше десяти раз со дня вашего назначения… Вы, вероятно, осаждали или взяли приступом какую-нибудь женщину. Об этом и напоминает вам странно блистающее в ночном мраке окно, привлекающее ваше внимание.

– Я никого не осаждал… во всяком случае, согласно правилам военной тактики, – ответил он по-прежнему очень серьезно; впрочем, ему часто случалось шутить, сохраняя при этом невозмутимо спокойный вид. – Кроме того, нельзя назвать осадой, если сдаются слишком быстро. Да я и не способен был в то время, как я вам уже говорил, взять женщину приступом