Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

в качестве законной графини де Савиньи, а он окончательно опозоренный браком с горничной, все покинули их в замке Савиньи. Все повернулись к ним спиной. Их предоставили самим себе… Но, по-видимому, они никогда не могли пресытиться друг другом; их взаимный голод не утолен и по сию пору. Что касается меня, то в качестве врача я не желал бы умереть, не написав исследования об уклонениях животных организмов, и поэтому интересовался ими… как чудовищами в этом роде, и я не был в числе тех, которые от них бежали. Когда я увидел мнимую Евлалию в роли графини, она приняла меня, словно была ею всю жизнь. Она была озабочена тем, чтобы у меня изгладилось из памяти воспоминание о ее белом фартуке и ее подносе! «Я уже более не Евлалия, – сказала она мне. – Я – Готклэр, счастливая тем, что была служанкой у него…» Я подумал, что она была и многим другим, кроме того; но так как я поехал один в Савиньи, когда они туда вернулись, то, потеряв всякий стыд, часто стал отправляться туда. Я продолжал проникать в тесную близость этих двух столь счастливых своею любовью людей. Хотите верьте мне или нет, мой милый, но я не видел, чтобы чистота этого счастья хоть на минуту была омрачена преступлением, в котором я не сомневался. Ни разу на ясной лазури их счастья я не видел грязного следа этого трусливого преступления, не имевшего мужества быть кровавым. Это могло привести в отчаяние всех моралистов, придумавших аксиому наказуемых пороков и награждаемых добродетелей! Одинокие, не видя никого, кроме меня, с которым они не стеснялись, как с врачом, превратившимся в друга, они совершенно перестали следить за собою. Забывали обо мне и жили, на моих глазах, в опьянении той страстью, с которою я ничто не могу сравнить, ни одно из воспоминаний моей жизни… Минуту назад вы сами были свидетелем этого: они прошли здесь, даже не заметив меня, в то время как я стоял от них на расстоянии локтя! В течение той моей жизни, которую я провел с ними, они также меня не замечали: они были со мною вежливы, любезны, но всего чаще рассеянны, и я никогда не вернулся бы в Савиньи, если бы не хотел во что бы то ни стало изучить микроскопически их невероятное счастье и отыскать в нем для моего собственного поучения хотя бы крупицу усталости, страдания или раскаяния. Никогда ничего! Любовь все занимала, все собою наполняла, усыпляя в них и совесть, и нравственное чувство; глядя на этих счастливцев, я понял глубокий смысл шутки моего старого товарища Бруссэ, говорившего про совесть: «Вот уже тридцать лет, как я режу трупы, но никогда не открыл и кончика уха этого зверя!»

Не воображайте, однако, – продолжал старый доктор Торти, – что в моих словах есть тенденция… что я хочу доказать доктрину, в которую верю и которая всецело отрицает совесть, как ее отрицает Бруссэ. У меня нет никакой тенденции. Я отнюдь не хочу выступать против ваших взглядов… Меня так же, как и вас, удивляют эти факты. Перед нами явление бесконечно длящегося счастья, мыльного пузыря, который все растет и никогда не лопается. Продолжительное счастье способно удивить человека; но это счастье в преступлении прямо поражает. И вот уже двадцать лет, как я не могу прийти в себя от изумления. Старый медик, старый наблюдатель, старый моралист… или аморалист, – продолжал он, заметив мою улыбку, – приведен в отчаяние зрелищем, при котором он столько лет присутствует и с которым он не может познакомить вас в деталях, ибо, согласно меткой поговорке, счастья не расскажешь. Я прибавлю, что его и не опишешь. Нельзя описать вторжение высшей жизни в жизнь, как нельзя написать кистью движение крови в венах. Прислушиваясь к биению артерий, человек убеждается, что кровь обращается в них; таким же точно путем я убеждаюсь в непонятном счастии этих двух существ, пульс которого я так долго держу в своей руке. Граф и графиня де Савиньи повторяют ежедневно великолепную главу из «Любви в браке» госпожи де Сталь или еще более великолепные стихи из «Потерянного рая» Мильтона. Я никогда не был ни сентиментален, ни склонен к поэзии, но осуществлением этого идеала, который я считал невозможным, они заставили меня отвернуться от лучших браков, которые свет называл очаровательными. Я всегда находил их настолько ниже этого союза, такими бесцветными и холодными! Судьба ли, их счастливая звезда или случай сделали так, что они могли жить для себя. Будучи богаты, они обладали тем даром праздности, без которой нет любви, но которая, в свою очередь, так же часто убивает любовь, как часто она необходима для ее рождения. Праздность не убила, однако, их любви. Любовь все упрощает, и их жизнь она упростила до необыкновенной высоты. В жизни этих супругов совсем не было того, что мы называем событиями, а между тем по внешности они жили, как все владельцы замков, вдали от света, у которого им нечего было искать, заботясь так же мало о его уважении, как и о его презрении. Они никогда не разлучались. Всюду появляются они вместе. Готклэр ездит верхом по окрестным дорогам, как во времена юности со стариком отцом. Но теперь сопровождает ее граф Савиньи, и местные жительницы, проезжающие, как и в старину, в экипажах, смотрят на нее с еще большим любопытством, чем они разглядывали высокую таинственную девушку под темным голубым вуалем. Теперь она поднимает вуаль и смело показывает свое лицо горничной, сумевшей заставить жениться на себе графа, и женщины возвращаются домой негодующие и задумчивые. Граф и графиня Савиньи никогда не путешествуют; иногда приезжают они в Париж, но остаются там всего несколько дней. Вся жизнь их сосредоточена в том замке Савиньи, который послужил ареною преступлению, похороненному ими в глубине своих душ…

– У них никогда не было детей, доктор? – спросил я.

– А! – ответил доктор Торти. – Вы думаете, что в этом заключается изъян, отметка судьбы, то, что вы называете возмездием или правосудием Божиим? Нет, у них никогда не было детей. Помните, однажды я подумал, что они будут бездетны. Они чересчур любят друг друга… Огонь, который пожирает, сжигает и ничего не производит.

Однажды я сказал Готклэр:

– Вам не грустно, графиня, не иметь детей?

– Я не хочу иметь детей! – сказала она повелительно. – Тогда я меньше бы любила Серлона. Дети, – прибавила она с презрением, – хороши для несчастных женщин!

На этих словах, показавшихся доктору особенно глубокими, он оборвал свой рассказ.

Он заинтересовал меня,