Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

– Доктор, – сказала она злобно, – моя смерть – не случайность, а преступление. Серлон любит Евлалию, и она меня отравила! Я не поверила вам, когда вы говорили, что эта девушка чересчур красива для горничной. Я ошиблась. Он любит гнусную преступницу, которая меня убила. Он преступнее ее, потому что любит ее и изменил мне ради нее. Уже несколько дней, как я все поняла из тех взглядов, которыми они обменивались, стоя по бокам моей постели. Но всего больше открыл мне вкус этого ужасного чернила, которым они меня отравили!!! Но я пила и принимала все до последней капли, несмотря на ужасный вкус, так как я была рада умереть! Не говорите мне о противоядиях. Я не хочу лекарств. Я хочу умереть.

– Тогда зачем же вы за мной прислали, графиня?..

– Да вот зачем, – продолжала она, задыхаясь, – чтобы сказать вам, что она меня отравила, и взять с вас клятву, что вы это скроете. Это подняло бы страшную бурю. А этого не надо. Вы – мой врач, и вам поверят, если вы будете говорить о той ошибке, которую они выдумали; вы скажете, что я не умерла бы, не будь здоровье мое надорвано давно. Вот в чем вы должны поклясться мне, доктор…

Я молчал. Она поняла, что во мне происходило. И подумал, что она так любила мужа, что хотела его спасти. У меня явилась эта естественная и несложная мысль, ибо существуют женщины, исполненные любви и самоотречения до того, что они не в силах отразить удара, от которого умирают. Но и графиня де Савиньи никогда не казалась мне такою!

– Ах, отнюдь не то, что вы думаете, заставляет меня просить вашего слова, доктор! Нет! Я чересчур ненавижу Серлона в эту минуту, чтобы любить его еще, несмотря на его измену… Я и не так труслива, чтобы простить его! Я ухожу из жизни непримиренной и полной ревности. Но дело идет не о Серлоне, доктор, – продолжала она, открывая передо мной стороны характера, которые я в ней угадывал, но не постигал вполне. – Дело касается графа де Савиньи. Я не хочу, чтобы после моей смерти графа де Савиньи называли убийцей жены. Я не хочу, чтобы он был привлечен к суду, не хочу, чтобы его обвинили в соучастии с прислугой – прелюбодейкой, отравительницей! Не хочу, чтобы пятно это осталось на имени де Савиньи, которое я носила. О, если бы дело касалось его одного – он достоин всех смертных казней! Я бы вырвала у него сердце! Но ведь тут затронуты все мы, задета знать всей округи. Если бы мы были тем, чем должны были быть на деле, я приказала бы бросить Евлалию в одну из подземных темниц замка Савиньи и о ней не было бы больше речи! Но ведь теперь мы уже не хозяева дома! У нас нет больше нашего суда, скорого и безгласного, а я ни за что не соглашусь на публичный и скандальный ваш суд, доктор; лучше я оставлю их в объятиях друг друга, счастливых и свободных, умру в ярости, как умираю, чем думать, что дворянство В. будет иметь в своих рядах отравителя.

Она говорила с непередаваемой дрожью в голосе и дрожанием челюстей. Я узнавал ее, но вместе с тем изучал глубже! Да, это была именно дворянка, в которой ничего, кроме этого, и не было и которая перед смертью победила в ней ревнивую женщину. Она умирала, несомненно, как истая дочь города В., последнего дворянского города Франции! Растроганный этим более, чем следовало, я обещал ей и поклялся в случае, если я не спасу ее, исполнить то, о чем она меня просила.

И я исполнил это. Я не спас ее. Я не мог ее спасти. Она упорно отказывалась от всяких средств. Когда она умерла, я говорил все, как она желала, и я всех убедил… С тех пор прошло двадцать пять лет… Теперь все успокоилось, все смолкло, и это чудовищное событие забыто. Многие современники умерли. На их могилах выросли новые поколения, ничего не знающие, безразличные; и вам я в первый раз говорю об этой темной истории!

Да и то, чтобы вызвать меня на рассказ, надо было увидеть, что мы с вами видели. Надо было увидеть эти два неизменно прекрасных существа, неизменно счастливых, несмотря на свое преступление, могучих, страстных, поглощенных друг другом, так же великолепно проходящих по жизни, как по этому саду, подобно двум ангелам на алтаре, возносящимся на небеса и соединенным в золотой тени четырех их крыльев!

Я содрогнулся…

– Но, – сказал я, – если правда то, что вы рассказываете, доктор, то счастье этих людей является страшной дисгармонией во вселенной.

– Гармония это или дисгармония, как вам будет угодно, – отвечал доктор Торти, независимый и спокойный безбожник, как и те, о ком он говорил, – но это факт! Их счастье беспримерно и вызывающе. Я стар и видел в моей жизни много кратковременного счастья; но такое глубокое и постоянное счастье я встретил всего лишь раз!

И поверьте мне, я хорошо изучил и исследовал его. Как я искал в нем какого-либо пятнышка! Извините меня за выражение, я искал его так, как ищут разве только блох! Я ощупывал и разглядывал жизнь этих двух людей, чтобы убедиться, нет ли в их изумительном, вызывающем счастье какого-либо недостатка, какой-нибудь трещины, как бы малы и незаметны они ни были; но я никогда не встречал ничего, кроме завидного блаженства, которое могло бы быть великолепной, победоносной шуткой дьявола над Богом, если бы и тот и другой существовали! После смерти графини, как вы можете себе представить, я остался в хороших отношениях с Савиньи. Сделав уже для них столько, оказав им поддержку моим подтверждением придуманной ими басни, в моих интересах было узнать, что будет с ними дальше. Меня била лихорадка, но я не боялся ее… Последовал траур. Савиньи соблюдал его два года, и то, как он его нес, еще более укрепило всех во мнении, что он – лучший из мужей… За эти два года он буквально ни с кем не видался. Граф похоронил себя в замке в полном одиночестве, и никто не знал, что он не отпустил Евлалию, бывшую невольной причиной смерти графини, которую он должен был выгнать из одного приличия, даже если бы был уверен в ее невинности. Неосторожность, с которой Серлон оставил ее у себя после катастрофы, доказывала мне его безрассудную страсть; я подозревал ее и раньше. Поэтому я нисколько не удивился, когда,