Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

возвращаясь однажды с визитов, я встретил по дороге в Савиньи лакея, на мой вопрос о том, что поделывают в замке, сообщившего мне, что Евлалия все еще там… По безразличному тону, которым это было сказано, я заключил, что прислуга графа не знала о том, что Евлалия была его любовницей… Они продолжают свою игру. Но почему не уедут они отсюда? Граф богат. Он может жить повсюду, где пожелает. Почему не бежать ему с этой прекрасной дьяволицей, которая, желая прочнее захватить его в свои руки, предпочла жить в доме своего любовника, подвергаясь всевозможным опасностям, чем на уединенной квартире в В., куда он мог бы ездить и видаться с нею тайно? Здесь что-то скрывалось, чего я не мог понять. Неужели же их взаимная преданность, их упоение друг другом были так велики, что они утратили всякую осторожность и предусмотрительность в жизни?.. Неужели Готклэр, у которой характер был сильнее, нежели у Серлона, и которой я приписывал более активную роль в их отношениях, пожелала остаться в замке, где ее видели в роли прислуги и должны были увидеть в роли любовницы, и, оставаясь там и в случае, если бы она была узнана, подготовить общественное мнение к еще большему скандалу – ее браку с графом де Савиньи? В ту минуту эта мысль еще не приходила ей в голову. Готклэр Стассэн, дочь старого фехтмейстера, которую все мы видели дающей уроки в В. и выбивающейся из сил, стараясь угодить всем этим господам, в своих обтянутых панталонах, – графиня де Савиньи! Полноте! Кто поверил бы этому светопреставлению? Черт возьми! Про себя, втайне, я был уверен, что сожительство этих гордых животных пойдет своим чередом; они с первого взгляда поняли, что принадлежали к одной породе, и осмелились дерзко обманывать графиню. Но бракосочетание, нагло совершенное перед Богом и людьми, вызов, брошенный общественному мнению всего края, оскорбленного в своих чувствах и нравах, – я не мог этому поверить, даю вам честное слово! Повторяю, я был так далек от этого, что, когда после двух лет траура Серлона это событие совершилось, изумление, словно удар молнии, упало мне на голову.

В сущности, за эти два года траура, так строго соблюдавшегося Серлоном, я редко бывал в замке Савиньи… Да и что мне было там делать?.. Все там были здоровы, и вплоть до той минуты, когда за мною могли прислать ночью ввиду родов, они не нуждались в моих услугах. Тем не менее изредка я осмеливался нанести визит графу. Под этой вежливостью было скрыто ненасытное любопытство. Серлон принимал меня в разных местах замка, смотря по обстоятельствам. Со мной он не стеснялся. Он был серьезен. Я наблюдал уже, что счастливые люди всегда серьезны. Они осторожно несут свое сердце, словно полный сосуд, который от малейшего движения может разбиться или пролиться. Несмотря на серьезность и черные одежды, у Серлона в глазах горело выражение бесконечного блаженства. То не было чувство облегчения и освобождения, сиявшие в них в тот день, когда в комнате жены он заметил, что я, узнав Готклэр, принял решение не показывать этого. Нет, черт возьми! Тут налицо было несомненное счастье! И хотя в эти короткие, церемонные визиты мы говорили только о вещах поверхностных и внешних, голос графа де Савиньи бывал совсем иной, чем при жизни графини. Теперь его голос показывал полнотой горячих интонаций, как трудно бывало ему сдерживать чувства, которые так и рвались у него из груди. Что касается Готклэр (она все еще под видом Евлалии была в замке), то я долго не встречал ее. Она уже не сидела в коридоре, по которому я проходил и где при жизни графини она работала в амбразуре окна. Ножницы, игольник, наперсток на подоконнике – все говорило о том, что она продолжала работать тут, сидя на этом, быть может, еще теплом стуле, который, заслышав мои шаги, она покинула. Я имел самодовольство думать, что прежде она страшилась проницательности моего взгляда; теперь же ей нечего было бояться. Она не знала, какое ужасное признание сделала мне графиня. А с ее смелым и надменным характером она была рада выказать презрение тому проницательному человеку, который ее разгадал. Мои предположения оказались верными, ибо в тот день, когда я ее встретил, счастье было написано на ее лице так ярко, так лучезарно, что его нельзя было стереть, даже вылив на это лицо всю бутылку чернил, которыми она отравила графиню!

Я встретил ее в первый раз на парадной лестнице замка. Она спускалась, а я поднимался наверх; увидав меня, она замедлила движения, несомненно желая показать мне свое лицо и заглянуть в глубину моих глаз тем своим взглядом, который заставляет пантеру закрывать глаза, но который не мог сделать этого со мной. Спускаясь по ступеням лестницы, в развевающемся от движения платье, она, казалось, сходила с небес. Она была величественна в своем счастье. О, выражение ее счастья было в пятнадцать тысяч раз ярче выражения Серлона! Тем не менее я прошел мимо, не оказав ей знаков вежливости; ведь если Людовик XIV и кланялся горничным, встречаясь с ними на лестницах, то они не были отравительницами! Готклэр в этот день была еще горничной по манерам, по одежде, по белому фартуку; но счастливый вид торжествующей и властной любовницы сменил в ней бесстрастие рабыни. Это выражение больше не покидало ее. Я увидел его снова сейчас, вы также могли убедиться в этом. Оно поражает больше, чем ее красота. Эта сверхчеловеческая гордость счастливою любовью, которую она передала и Серлону, сохранилась у нее и теперь, двадцать лет спустя; и я не видел, чтобы оно уменьшилось или на минуту померкло на лицах этих двух баловней судьбы. Этим выражением они победно отвечали на все: на злословие и на презрение возмущенного общественного мнения; оно заставляло каждого, кто им встречался, верить, что то преступление, под обвинением которого они провели несколько дней, было не более как злою клеветой.

– Но вы-то, доктор, – прервал я его, – после всего, что вам известно, вы не можете поддаться внушению этого их выражения? Вы не были везде с ними? И не видали их ежеминутно?

– За исключением их спальни, по вечерам, да и то несомненно, что там они не теряют этого выражения, – сказал доктор Торти игриво, но с раздумьем. – Я думаю, что видел их во все минуты после их свадьбы, которую они справили бог знает где, чтобы избежать озорных выходок со стороны жителей В., взбешенных так же, как и дворянство. Когда они вернулись, поженившись, она