Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

живи она в Средние века, носила бы, наверное, кирасу. Она стояла передо мной, пока я писал, протягивая мне письменный прибор тем благородным и мягким движением, которое было внушено ей привычкой к фехтованию. Кончив, я поднял глаза и взглянул на нее, и лицо ее показалось мне утомленным ночною жизнью. Савиньи не было в комнате, когда я приехал, но в эту минуту он внезапно вошел. Вид у него был еще гораздо более усталый… Он заговорил со мною о здоровье графини, которое не улучшалось. Говорил он, словно его брало нетерпение от того, что она не выздоравливала. Тон был резкий, отрывистый, полный горечи. Он говорил, ходя взад и вперед по комнате. Я холодно смотрел на него, находя, что наполеоновские окрики по моему адресу несколько неприличны. «Да ведь если бы я вылечил твою жену, – подумал я нахально, – ты не мог бы всю ночь заниматься фехтованием и ласками с твоей любовницей». Я мог бы вернуть его к действительности и к вежливости, которые он забыл, мог шибануть ему в нос английскую соль надлежащего ответа, если бы захотел. Но я довольствовался тем, что смотрел на него. Он был интереснее, чем когда-либо, потому что он, несомненно, более, чем когда-либо, играл роль.

Доктор остановился. Погрузив свой большой и указательный пальцы в серебряную табакерку, он вынул оттуда понюшку табаку. Он так заинтересовал меня, что, ожидая, я не сделал ни одного возражения; и он продолжал, втянув в себя понюшку табаку и проведя крючковатым пальцем по своему горбатому носу, походившему на клюв.

– О, что касается его нетерпения, то оно было неподдельно; но не потому, что не выздоравливала его жена – его жена, которую он так определенно обманывал. Черт возьми! Сожительствуя со своею служанкою в собственном доме, он не мог сердиться на то, что жена его не выздоравливала! Да выздоровей она, разве его положение не сделалось бы еще труднее? Верно, однако, и то, что мучительная медленность бесконечной болезни утомляла его, разбивала ему нервы. Ожидал ли он, что все кончится скорее? Впоследствии я думал, что мысль покончить со всем этим ввиду того, что ни болезнь, ни доктор не приводили к развязке, пришла ему или обоим вместе как раз в эту минуту…

– Что вы говорите, доктор! Неужели они?..

Я не договорил; мысль, внушенная мне им, остановила меня.

Он кивнул, глядя на меня с тем же трагизмом, с каким статуя Командора принимает приглашение к ужину.

– Да! – сказал он тихо, отвечая на мою мысль. – По крайней мере, несколько дней спустя вся округа с ужасом услышала, что графиня умерла, отравленная…

– Отравленная! – воскликнул я.

– …отравленная своей горничной Евлалией, смешавшей склянки и, как говорили, давшей внутрь своей госпоже склянку двойных чернил вместо лекарства, которое было ей прописано. В конце концов, такая ошибка возможна. Но я-то знал, что Евлалия была не кто иная, как Готклэр! Я-то видел их обоих в позе группы Кановы на балконе. Люди не видели того, что видел я! Сначала все поверили в несчастную случайность. Но когда два года спустя после катастрофы услышали, что граф Серлон де Савиньи женится на дочери Стассэна, пришлось все-таки разобрать, кто была мнимая Евлалия и что он готов уложить ее в неостывшую еще постель первой жены, Дельфины де Кантор. О, тогда посыпались подозрения, передаваемые шепотом, словно все боялись того, что говорили и что думали. Только, в сущности, никто ничего не знал. Видели чудовищный мезальянс, за который указывали на графа Савиньи пальцем и который заставил его уединиться, как зачумленного. Этого было достаточно. Вы знаете, каким бесчестием считается или, лучше сказать, считалось, ибо и здесь взгляды сильно переменились, когда о человеке говорили: он женился на своей горничной! Это бесчестие осталось на Серлоне, как пятно. Что касается до ужасных слухов и подозрений, распространившихся в обществе, то вскоре они ослабели, как жужжание слепня, падающего от утомления в колею. Между тем был человек, знавший нечто и уверенный…

– Это могли быть только вы, доктор? – перебил его я.

– То был в самом деле я, – отвечал он, – но не один я. Если бы я один знал это, то у меня всегда были бы лишь слабые проблески уверенности, а это хуже незнания… Я никогда не был бы уверен, а ведь я, – он подчеркивал слова, – я убежден в этом. Слушайте хорошенько, каким образом я это узнал! – прибавил он, схватывая мое колено, словно клещами, своими узловатыми пальцами. Но его рассказ захватил меня уже гораздо сильнее, чем его страшная рука, напоминавшая краба. – Вы, конечно, не сомневаетесь, – продолжал он, – что я первый узнал об отравлении графини. Были ли они виновны или нет, но за мной они должны были послать как за доктором графини. Не потрудились даже оседлать лошадь. Во весь галоп на неоседланной лошади за мной примчался конюх в В., откуда я тем же аллюром последовал за ним в Савиньи. Когда я приехал – было ли то рассчитано заранее, – уже невозможно было уничтожить вреда, нанесенного отравой. Серлон вышел на двор расстроенный и сказал мне, пока я слезал с лошади, словно пугаясь собственных слов:

– Одна из служанок ошиблась. – Он избегал имени Евлалии, которую все называли на следующий день. – Но, доктор, это же невозможно! Разве двойные чернила – яд?

– Это зависит оттого, из чего они сделаны, – отвечал я.

Он провел меня к графине, которая изнемогала от боли и сведенное лицо которой напоминало клубок белых ниток, упавший в зеленую краску… Она была ужасна. Она улыбнулась мне черными губами и тою улыбкой, которая как бы говорит молчащему: «Я знаю, что вы думаете…» Я обвел взглядом комнату, ища Евлалию. Я желал бы взглянуть на нее в эту минуту. Ее не было. Неужели, несмотря на всю храбрость, она испугалась меня?.. Увы! У меня пока были лишь смутные данные…

Заметив меня, графиня сделала усилие и приподнялась на локте.

– А, вот и вы, доктор, – сказала она, – но вы приехали слишком поздно. Я уже почти мертва. Надо было посылать не за доктором, Серлон, а за священником. Ступайте, сделайте распоряжение, чтобы он пришел, и все оставьте меня на минуту наедине с доктором. Я так хочу!

Она произнесла последнюю фразу так, как я никогда от нее не слышал, – как женщина, обладавшая тем лбом и подбородком, о которых я говорил.

– Даже я? – нерешительно произнес Серлон.

– Даже вы, – повторила она. И прибавила почти ласково: – Вы знаете, друг мой, что женщины особенно стыдливы перед теми, кого любят.

Едва он вышел за дверь, как в ней