60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

приказа, поддержки и толкования. Ждут слова партии — той, за которой шли вот уже двадцать с лишним лет, которой верили и в девятнадцатом, и в тридцатых, что бы ни происходило вокруг, какие бы тучи ни затемняли солнце… Казалось, само небо за окнами как-то принахмурилось от этого всеобщего молчаливого ожиданья… И вот…

Суровые слова прозвучали в Москве, но услышал-то их весь народ. Они разнеслись всюду, где только понимали русскую речь, где жили советские люди.

В сообщении говорилось прежде всего, что Красной Армии доныне еще не удалось остановить врага. Воспользовавшись внезапностью своего бесчестного нападения, он все еще лезет и лезет вперед, и опасность, и тяжелая угроза, нависшая над нашей Родиной, не уменьшилась. Она существует; наше отечество в опасности.

Радио — удивительная вещь! Когда несколько репродукторов расположены цепочкой, все дальше и дальше от слушающего, оно каждую фразу, каждое слово начинает повторять по нескольку раз, как бы перекликаясь тревожными, из неведомых далей доносящимися, подтверждающими голосами:

НАВИСЛА ОПАСНОСТЬ!

ОПАСНОСТЬ!

СЕРЬЕЗНАЯ ОПАСНОСТЬ…

НАВИСЛА СЕРЬЕЗНАЯ ОПАСНОСТЬ!

В следующий миг, однако, Владимир Петрович тряхнул головой. Погодите, что же тут главное? Да, конечно, Родина в опасности, в страшной опасности, возможно, самой тяжкой из всех, какие нависали над нею за прожитые ею годы. Но ведь те, былые угрозы, тоже были гибельными. А сама она, страна, была тогда в несчетное число раз слабее, моложе, неопытней. На нее, новорожденную, тяжело дыша, наползли со всех сторон все самые могучие, самые опытные, испытанные в грызне и боях хищники мира… И все-таки победила она. Так можно ли найти оправдание тому, кто сегодня дрогнет, смалодушествует, закроет лицо руками, подставит голову под меч?! Нельзя найти никакого прощения этому…

Да, и все-таки как же объяснить, что враг все еще рвется вперед? Или его боевая машина и впрямь непобедима?

Нет, отвечала Партия, это неправда, ложь! Успехи противника временны, непрочны… Внутренняя червоточина уже грызет их изнутри — это их скороспелость, их авантюризм. Война не будет блиц-кригом; она будет долгой, будет мучительно тяжелой, и неизбежная расплата придет. Это неминуемо потому, что вся правда мира — и историческая и человеческая простая правда — на нашей стороне. А если это так, — сомневаться в победе бессмысленно. Только она не слетит к нам с неба на крыльях. Ее надо вырвать у врага, ее надо добиться. Никто другой не может победить за нас, и платить за победу будем мы, и цена ей будет нелегкой…

Что же нужно сделать прежде всего, чтобы отвести от себя, чтобы рассеять закрывшую горизонт тяжкую тучу?

Григорий Федченко задавал себе этот вопрос в большом директорском кабинете «Завода Марселя Кашена», бывшего «Русского Дюфура», как говорят старики.

Новый секретарь парторганизации Цвылев (только вчера он, инвалид финской кампании, сменил ушедшего на фронт Дымова) как впился глазами в лицо своего директора, так и не отводил от него напряженного взгляда. Старого Федченко так и звали за глаза «стариком», не всегда одинаково почтительно. Но сегодня это самое его качество — старость — оборачивалось новой, особенной стороной. Еще бы: старику Федченке пятый год, гражданская война, Октябрь семнадцатого были памятны не по книгам. Не в первый раз эти его стариковские уши слышат тяжкие слова: «Отечество в опасности». Не в первый раз черные украинские глаза смотрят в грозную, непроницаемую даль будущего, тревожного и неверного… И Цвылев, привыкший с комсомольских лет видеть в директоре живую историю и партии, и страны, затаив дыхание читает каждое движение директорских бровей, старается разгадать каждый его жест, самую позу… Опершись руками о край стола, тяжело наклонившись над ним, Григорий Николаевич слушал как будто спокойно. «Ну? Необходимо?..» Прежде всего необходимо, чтобы наши люди, советские люди, поняли всю глубину опасности… отрешились от благодушия, от беспечности… перестроили всю свою работу на новый, военный лад, не знающий пощады врагу…

Советские люди, те, к кому относились эти слова, поминутно приотворяя дверь, на цыпочках входили в директорский кабинет. Да, это им предстояло ценой крови, ценой пота, ценой холода и голода, ценой жизней своих осуществлять все это. И они слушали в суровом молчании. Что ж, что надо, то надо… Война.

За окном текла Нева, и никто еще не знал, что девятьсот дней предстоит ей быть рубежом между двумя мирами, рекой смерти, рекой бессмертных подвигов. У самого директорского окна, доставая до него верхними ветвями, неподвижно застыв в безветренном воздухе, не шевелила ни одной веткой, ни одной белой гроздью сильно запоздавшая той холодной весной черемуха… И маленькой машинистке Ольге Ивановне в голову не могло прийти, что только через четыре года, ранней и теплой весной сорок пятого, с этой самой черемухи она наломает огромный букет и поставит тут, вон на том столе у Григория Николаевича, обливаясь счастливыми слезами, в День Победы…

А сейчас все это — миллионы смертей, бесконечные дни мрака, отчаяния, надежд, боли, торжества — было еще впереди. Сейчас сияло солнечное утро третьего июля, и по всему утру этому разносились одни и те же тревожные, не сулящие ничего доброго на завтра слова… Они долетали со двора соседа — Вагоностроительного, и из районного Парка культуры, и от райсовета, и из-за реки, от Саратовской колонии… Они звучали всюду, точно исходя из многих уст, словно входя в одно гигантское, чутко-настороженное ухо. Да это и на самом деле было так: Народ слушал Партию.

———

Радиоприемник «Волны Балтики» был кустарным: тыл не успел снабдить бронепоезд всем, что положено, и этот «механизм» наспех собрал из подручных запчастей великий радиоспец, сержант Токарь. «Механизм» работал нехотя, снисходя к горячим мольбам своего создателя. Токарь, никакой не радист, а оружейник бронепоезда, трепетал перед своим хрупким детищем, трясся над ним, как над смертельно больным ребенком. Он боялся дышать; пот пятнами проступал на его тельняшке.

— Товарищ командир! — свистящим шепотом заклинал он. — Ой, да записывайте побыстрее… Неровен час — сядет техника, что тогда?

Андрей Вересов сломал второй карандаш… Хорошо, что еще в Горном научился стенографировать лекции, — пригодилось!

Бронепоезд пятые сутки был в окружении. Со своими — никакой связи. Собственно, верх безобразия: хороша была подготовка к войне! Если бы не Токарь, что бы делали? Впрочем, чего уж там; поздно ныть, воевать надо. Потом разберемся, кто виноват… Давай, давай, Токарь: хоть будем знать, каковы директивы командования…

При вынужденном отходе частей Красной Армии… не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона… ни килограмма хлеба,