60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

генерал-майора, но что же поделаешь? Сразу ничто не достигается… Шла хлопотливая, повседневная работа, та самая, от которой зависит и сама победа в будущей войне, — незаметная деятельность командиров и политработников в мирное время. И вот уже четыре года, как Василий Григорьевич по разным причинам никак не мог собраться в отпуск: каждое лето что-нибудь да мешало.

Наконец случилось долгожданное: он отпуск получил. Точнее сказать, на отпуске настоял человек заботливый — сам генерал-майор. Двадцать первого июня подполковник должен был сдать полк заместителю; двадцать второго отправиться через Ленинград на юг.

Утром в воскресенье Василий Григорьевич, не веря в свою удачу, ехал из города на вокзал. Ежедневное, полковое никак не хотело уходить. Все приходило на память: то гимнастический городок, который начали строить над Ловатью, то красноармеец Маляров: у парнишки обнаружились удивительные музыкальные способности; не забудет ли замполит Дмитриев зачислить его в музыкальный кружок? С некоторым усилием подполковник оторвался от своих мыслей…

И вот уже, понемногу светлея, начало возникать перед ним то дорогое и радостное, что он должен будет увидеть завтра-послезавтра: Муся, жена (она была сейчас в Ленинграде, на курсах усовершенствования ветеринарных врачей), милые, опущенные вниз шевченковские усы бати; дорогие морщинки маминого лица, глазастая рожица племянницы, Тонечки Гамалей, которую он знал по карточке, но ни разу не видел еще воочию… Двое суток в Ленинграде, а потом — долгий беззаботный путь на Кавказ, зеленоватое стекло прибоя; дельфины скользкие, как из глазированного фарфора, там, в волнах; неторопливые прогулки в горах — к Агурским водопадам, на Ачиш-Хо, на Красную Поляну… Нет, хорошо все-таки в отпуске!

Когда мотоциклист из штаба на полном газу, в клубах пыли, догнал его там, на полдороге к вокзалу на шоссе, он долго вглядывался непонимающими глазами в торопливые каракули генеральской записки. Что? Как? Да нет, не может быть! Неужели посмели?!

Все то, о чем он только что думал, что уже почти видел: черноморская лазурь, ямочка на Мусином подбородке, мамина вечная швейная машинка у окна (он помнил ее с самых первых дней детства!) — все это дрогнуло и, туманясь, как в кинофильме, поехало куда-то в сторону…

А на место этих ясных, милых образов, совершенно помимо воли комполка, вырвалось из темных глубин памяти то, чего он не только не видел, о чем даже не вспоминал уже много, очень много лет: сложенная из грубо тесанных каменных плит стена Копорского замка, неправильный пролом в ней и… И черные маленькие фигурки, бегущие и падающие на траву там, за оврагом, под убийственным огнем девятнадцатилетнего пулеметчика-красноармейца Васи Федченко… Вон, вон, под одиноко стоящим среди поля раскидистым деревом…

Как? Опять они? Опять сюда, к нам? Да разве не покончили с ними тогда, в той далекой смертельной битве?

Сорокалетний подполковник Федченко, Василий Григорьевич, сморщившись, взялся пальцами за поседевшие виски свои. «Передышка!» — вздохнул он устало и трудно. Вздохнул один только раз, не более. «Кончилась передышка!»

— Поворачивай обратно, брат Клячко! — сказал он секунду спустя своему ездовому, выпрямляясь и расправляя плечи. — Съездил в отпуск ваш комполка! Выходит — мы все двадцать лет последних в отпуску жили. Гитлер войну нам сегодня объявил, Клячко…

Вечером полк получил через штадив распоряжение впредь до особого приказа оставаться на месте. Возбужденные солдаты уснули, как и вчера, в тех же казармах, на тех же койках, но только уже совсем в другом мире.

Казармы были уже затемнены. Слова «противовоздушная оборона» впервые получили особый, не шуточный, не мирного времени смысл. В штабе полка не спал никто. Все было тем же, и все переменилось; проходя вечером возле плаца, мимо недостроенного гимнастического городка, Василий Григорьевич только головой покачал при виде белых штабелей реек и брусьев… Осталось это все — на долгое время!

К концу месяца (дни ожидания казались невыносимо длинными всем, от командира дивизии до последнего красноармейца) личный состав почувствовал, что до начала похода — сутки, если не часы.

Командиры, конечно, знали больше.

Судя по всем признакам, становилось ясно, что высшее командование намерено двинуть полк на север, по направлению к Ленинграду. Где-то там, в районе железнодорожных узлов, связывающих западные города с Новгородом, части дивизии Дулова, расквартированные доныне в разных местах, должны были соединиться. Первый же взгляд на карту показывал, где это может быть: вот Дно, знаменитое по семнадцатому году; дорога на Псков. Вот — Батецкая, чуть посевернее Дна… Ветки на Лугу и Новгород… Если бы человеческие взоры оставляли на бумаге следы, карта прорвалась бы в этих местах — так внимательно изучали ее в те дни и в полку, и в штадиве двести шестьдесят девятой.

Первого прибыл приказ: быть готовыми к погрузке к двадцати двум часам третьего июля.

В ночь на четвертое 841-й полк снялся с места и двинулся к станции. Отправляться он должен был вторым эшелоном. Стоя на великолукской платформе, после отправки с далеких запасных путей первого состава, командир полка ясно представил себе, как за сотни километров отсюда точно так же грузят в теплушки людей, вкатывают на платформы кухни и пушки его ближайшие товарищи — подполковники Михайлов и Гудзий, там, над Волховом; как по всей неизмеримо огромной стране в эти часы идет одна и та же сосредоточенно-четкая, как действие могучего механизма, требующая чудовищно больших сил и величайшей слаженности работа. Поднимается Родина!

Василий Григорьевич представлял себе это совершенно ясно; но ни он, ни его товарищи еще не знали и не могли знать всех тех соображений, которые заставили Верховное командование двинуть их дивизию именно к станции Дно, а не по какому-либо другому направлению. По-видимому, там им нужнее быть. Должно быть, обстановка складывается так, что надо накопить силы на дальних подступах к Ленинграду… Это огорчало, конечно, многих: враг на западе, а тебе предписывают двигаться на север. Люди уже воюют, а нас посылают куда-то в сторону от фронта?..

Но, само собой, об этом только втайне горевали самые горячие головы. Верховному командованию виднее, где необходимо сосредоточивать войска.

Сутки спустя место следования полка и дивизии стало известно. Да, это — Батецкая. Там надлежало выгружаться и размещаться в деревнях, окружающих маленькую станцию, заброшенную среди лесов и болот.

Дни и ночи Василия Федченки сразу же уплотнились, до предела заполнились теми бесчисленными, наплывающими друг на друга, срочными, спешными, сверхсрочными надобностями и делами, без которых не может жить воинская часть на марше.

Привычки к движению еще не создалось. Смена мелких, но важных событий кружила головы. Шли, выгружались, стояли до одури на станционных путях,