60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

— В чем дело, Мария Петровна? Ай-яй-яй!

Виновником оказался Ким Соломин. Он устроил вещь, может быть, и благородную, но противозаконную: прибавил — ай-яй-яй! — себе год в паспорте и, обманув таким образом командование, был вчера зачислен на флот. Завтра в 18.00 ему надлежало, «имея при себе смену белья, кружку и ложку», явиться по указанному адресу во флотский экипаж.

Фотий Соколов ахнул: в 18.00? Так ведь точно в это время туда же по своей повестке должен был явиться и старшина Соколов Ф. Д.

Что говорить: старый матрос, конечно, понимал тоску и страх и Марии Фофановой и Люды. Но — странное дело! — у него самого вдруг посветлело на душе. Кимка Соломин с ним вместе? Свой, городковский парнишка, сынок? Ему померещилось: в лице этого рыжего подростка он каким-то образом унесет с собой «туда», на флот и на фронт, малую частицу здешней жизни, мира, Ленинграда, городка… Наверное, поэтому сочувственные слова у него получились не столько горячими, как ему бы хотелось.

А вот Ланэ плакала настолько от души, что Ким сидел точно на иголках. Никак он не ожидал, что кто-нибудь может до такой степени полюбить его, Кимку Соломина… «За-за-за что? Странно!» Неловко, смущаясь ее мамы, он гладил Людочку по голове и бормотал, сам себе не очень-то веря: «Ну, Лучик, ну что ты? Да ничего же не случится… Вот вернусь…» Но от этого «вернусь» рыдания в обеих комнатах становились только еще громче. «Н-да, брат Соломин… Вот дела… Как же нам с тобой быть, а?»

Страшная вещь, эти женские слезы… Впрочем, с Кимкиной матерью вышло еще труднее как раз потому, что она не плакала. Узнав, что произошло, она побледнела, но не сказала ни слова. Она быстро встала из-за стола, ушла на кухню, довольно долго гремела там посудой, вернулась, молча закурила и только после этого спросила его: «И ты думаешь, Кимка, действительно надо было так сделать?»

Потом она обняла его — на один только миг, — но тут он сам чуть было не разревелся: ни в одной руке рейсфедер обычно не казался таким неподвижным, как в тонких нервных пальцах чертежника-конструктора Соломиной, а теперь Ким увидел в них папиросу. И как она дрожала, папироса, как дрожала!

———

Двадцать четвертого числа Ланэ, Мария Петровна, дядя Вася Кокушкин и Наталья Матвеевна Соломина долго стояли на горбатом Поцелуевом мосту, против ворот огромной кирпичной казармы, за которыми скрылись, махнув рукой в последний раз, их «добровольцы». Надолго ли скрылись они; надолго ли, господи?!

Когда калитка захлопнулась, Мария Петровна отняла платок от глаз. Ланэ, припав к корявому стволу тополя, плакала, ни от кого не скрываясь. Молоденькие матросики из окон экипажа сочувственно и лукаво кричали ей что-то, но она их не слышала: «Кимушка! Кимка! Ким!»

Наталья Матвеевна вдруг подошла к ней и в первый раз за все время порывисто обняла.

— Не надо, девочка! Не нужно плакать! — серьезно, как сестра сестре, проговорила она. — Теперь… будем вместе ждать его! Правда?

— Ой… Ой, Наталья Матвеевна, миленькая! — вся прижимаясь к Кимкиной маме, отчаянно закричала китаяночка. — За… зачем я его все… все время… дразнила! Зачем смеялась, дура? Зачем не делала все, как он мне велел?

И Кимкина мама, поддерживая ее под локоть, стала своим сухим платком утирать мокрое, несчастное скуластенькое личико Кимовой избранницы.

…Снисходя к женским слабостям, дядя Вася Кокушкин, как только отошли от экипажа, заговорил; и всю дорогу он говорил то, чего не думал. Поверить ему, выходило: безопаснее корабля нет места на свете во время войны. «А, да подумаешь, делов! Не пехота. Простоят где-нибудь в порту на якоре… Тепло и не дует… Ну, постреляют когда, сколько положено. Так ведь — броня же кругом до метра толщиной: флот!»

Женщины делали вид, что верят этой прозрачной мужской неправде: они понимали, зачем она. Но… Ах, кто мог сказать сейчас, как и откуда будет завтра грозить человеку самая гибельная гибель? Да и не таковы они оба, старый и малый, Фотий и Ким, чтобы сидеть в тепле, за метровой корабельной броней… Но стоило ли спорить: все равно жизнь сама скоро опровергнет дяди Васины выдумки. Так и вышло.

Четыре дня спустя от Кимушки пришла первая открытка без марки, с номером полевой почты вместо обратного адреса. Все стало ясно: не корабль, а морская пехота! Некоторое время их будут обучать на берегу, но частых писем не ждите: ученье, не распишешься.

Прочитав это письмо, дядя Вася ничего не сказал, а осторожно, почтительно положил его на край стола. Он-то знал, что такое морская пехота. Эх, лет бы двадцать ему с плеч долой…

Да, так оно и вышло, конечно. Только ждать Кимку так, как это в первые дни представлялось Ланэ, вздыхая и тоскуя, как когда-то Ярославна, им совсем не пришлось. Все так полетело вперед, что сразу же стало не хватать времени, и у них тоже. И к лучшему.

Наталью Матвеевну, старшего чертежника-конструктора МОИПа, командование немедленно перебросило на самый полигон, в ГГР, «Группу Гамалея ракетную». Группа выполняла особо срочное и притом сугубо секретное задание. Конструктору Соломиной выдали красный пропуск для входа в помещение, выше крыш обвалованное землей и дерном. В дверях этого помещения у нее отбирали не только зажигалку или спички, но и все металлические предметы. О ней стали, как и о многих, говорить с особым выражением лица: «Да, знаете, ведь она — в группе Гамалея…» И это звучало не менее значительно, чем: «Она на фронте…» — такова уж была работа в этой самой таинственной ГГР.

Очень скоро в связи с этим Наталье Матвеевне пришлось, так же, как и ее начальнику, самому Гамалею, «перейти на казарменное положение», поселиться тут же, на полигоне: работа могла потребовать их присутствия днем и ночью. Ей стало не до вздохов, не до слез… Да и у Ланэ на вздохи вскоре тоже не осталось времени.

До середины июля, правда, она целые дни металась по своей крошечной квартирке, красноглазая, с опухшим от горя и плача лицом. Но двенадцатого числа ей принесли повестку, а на следующий день она в первый раз выехала за город на окопные работы.

Восемнадцатого их отряд рыл противотанковый ров в лесу под Гатчиной у деревни Салюзи. Было странно, немного даже смешно, немного