60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

Полкомнаты занимала груда стеклянной посуды, наваленной с низа и чуть ли не до потолка, даже окно было закрыто ею; сквозь этот ворох тек неверный зеленоватый свет, точно в подводном царстве.

Перед горой зелено-прозрачных, коричневых, бесцветных бутылок стояла шеренга столов. Три или четыре девочки пионерки, нахмуренные, с озабоченными лицами, двигались за ней, быстро и ловко принимая бутылки, которые из матерчатых сумок, из корзин и мешков доставали по сю сторону столов такие же серьезные мальчишки. Еще две девочки в глубине укладывали бутылки в большую прачечную корзину. Та, которая стояла у края столов, сердито выговаривала мальчику:

— Да что ты мне в общем говоришь, мальчишка? Что я, не вижу: разве это нормальная бутылка? Ты, мальчик, в общем, со мной не спорь, потому что у меня инструкция! В общем такая бутылка до танка не долетит: при броске у нее отломится горлышко… Ты же знаешь: у нас задание — сто тысяч штук к четвергу. А мы решили — сто двадцать тысяч, вот! А у нас набрано только восемьдесят, и уже понедельник, вот! В общем, иди и приноси скорей, только настоящие, тонкостенные…

Очень удивленная, Ланэ почтительно прикрыла дверь.

Инструктора Петю Лапина — того, про которого сказали: «Этот тут», — она хорошо знала. Петя был хромым от рождения, с детства носил ортопедическую обувь и даже «ограниченно» не годился в армию. Потому он и сидел теперь в огромной полутемной комнате, тревожной и печальной, так как в ней стояло еще пять давно уже опустевших столов. Петя так налетел на Ланэ, едва она сунулась со своим протестом, что даже на люстре над его головой тоненько задребезжали прозрачные висюльки.

— Да ты что? Да ты понимаешь, какой тебе пост доверяют? — возмущался он. — Ты знаешь, что такое эмпевео в военное время? Ты не читала о современной войне? Да я… Да ты…

Читала! Но какова она, эта современная война, она узнала только месяца два спустя. Зато теперь она поняла другое; неловко же прозвучал ее презрительный отказ в ушах этого Пети Лаврова; он-то навсегда был обречен остаться тыловиком…

Она не стала спорить. Да и потом — в строгой суровости райкомовских комнат, в поминутно доносящихся то из-за одной, то из-за другой двери вкрадчивых или требовательных телефонных звонках, в стоящих у подъезда военных машинах, да, пожалуй, и в самом этом легком, но даже на втором этаже слышном, не умолкающем ни на миг звоне противотанковых бутылок, со всех концов Петроградской стороны сносимых сюда ребятами, ей почудилось что-то не допускающее возражений, твердый и властный негромкий приказ: «Люда! Не суди о том, чего не знаешь. Партии лучше известно, где ты сейчас нужна».

В тот же вечер притихшая Ланэ в первый раз, но далеко не в последний, поднялась по гулкой лестнице на буро-красную, еще совсем теплую от солнечных лучей крышу. На крышу дома номер семьдесят три — семьдесят пять по Кировскому проспекту, угол улицы Павлова. На свой «пост».

Люда поднималась наверх, а ее мать в эти же минуты не без труда спускала вниз, в подвал корпуса номер четыре, в Фотиевскую гордость — образцовое бомбоубежище, — Фотиеву же железную койку. Ее собственная кровать была слишком громоздкой для тесного помещения пункта МПВО, да и как-то не хотелось ничего вытаскивать из своей комнаты. Это пахло паникой, бегством. А Фотий Дмитриевич все равно ушел. Все равно он велел всем, что в его комнате осталось, распоряжаться, как будет нужно…

Никто не приказывал гражданке Фофановой «переходить на казарменное положение»; она еще и слов таких не слыхала. Она отлично понимала, как непривычно и тоскливо будет ее Людочке ночевать одной в пустой квартире, без матери… Но ей было ясно: ни единой ночи не может она теперь провести вдали от комендантского телефона, от шкафчика с домовыми ключами, от ящика с сиреной… Не может — и все тут! Какие еще нужны приказы?

В новую должность вступил и Василий Спиридонович Кокушкин. Старого большевика вызвали в райком партии и назначили политорганизатором жилмассива. Партии понадобилось установить новые, дополнительные линии связи с народной массой: такие назначения получали тогда многие старики.

В райкоме покачивали головами, пробегая кокушкинские анкеты. «Седьмой десяток товарищу… Не обременит ли это его: дело такое, целый день на ногах!» А сам Василий Спиридонович почувствовал, как у него сердце ёкнуло от радости и удовлетворения, которые, впрочем, он постарался скрыть. Вот сколько дней — с того, пожалуй, дня, как Машу Фофанову, а не его назначили комендантом вместо Фотия, — заболела спина, и началось сердцебиение: что же, значит, совсем устарел, моряк? Значит, так и оставаться до конца отставным комендантом упраздненной детской лодочной станции, хранить до мирных дней ненужные ялики? Эх, несправедливо! И вдруг — вот оно: понадобился!

Он немедленно начал действовать: прежде всего созвал городковский актив, собрав его в пункте МПВО под четвертым корпусом. Сидя на легком Машенькином одеяле, застланном по койке Фотия, он с важностью и скрупулезной точностью рассказывал жильцам-«городковцам» все, о чем его самого проинструктировали.

— Получается нижеследующее, друзья: дни наступают нелегкие! Как говорится: родной дом в опасности, в черной беде. Мы знаем, какой у нас враг: он ни перед чем не остановится. Где нахрапом не взять, он поползнем поползет, знаем! Вот я гляжу, мы тут, в подавляющем большинстве, не пионеры; больше все — наш брат, старик. Так вспомним девятнадцатый год, как тут тогда большевики стояли? Хорошо стояли, равнение было на Владимира Ленина! На фронте фронт, а в тылу — дважды фронт… На фронте, конечно, танки и прочее, но я скажу, иной тыловой шептун двух вражеских танков стоит. Против танков народ противотанковые рвы роет, а наше с вами дело тут пересечь ему путь такой бдительностью, которая крепче других надолб!

Дядя Вася Кокушкин не походил на оратора: он сидел и вроде как думал вслух. И Лодя Вересов, зажав руки между коленями, смотрел на него с табуретки, слушал его и не узнавал. И девочки Немазанниковы, дочери дворничихи — Ира, Маня, Зойка и Нинка, — эти тоже не узнавали дядю Васю. «Ирк, а это кто? — спросила даже младшая, Маша. «Дура, дядя Вася!» — ответила Ира, но сама еще раз взглянула на него для верности. Они и не знали до сих пор, что у него такой низкий, важный голос, такие блестящие строгие глаза, такие усы, ничуть не смешные, а тоже важные и строгие. «А он генералом