60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

В течение первой десятидневки июля было не до нее: дивизия генерала Дулова выполняла маневр, предначертанный для нее свыше: сосредоточивалась в намеченном для нее районе.

Написанные на бумаге слова эти выглядят просто, очень просто: «Сосредоточиться в районе станций Батецкая — Сольцы». Воплощенные же в жизнь, они приобретают совсем другой характер.

Полк двигался к указанным командованием пунктам, а навстречу ему, все приближаясь, двигалась по своим путям война. Каждое новое событие там, на фронте, отзывалось тут. По дороге догоняли новые приказы, дополнительные задачи: их нужно было решать также неукоснительно.

Со станции Дно пришлось первую роту срочно перебросить на сутки с небольшим в один из ближних городков: там была сильная бомбежка, возникли пожары, потребовалась спешная помощь. Где-то в другом месте образовалась пробка: железнодорожный узел не успевал пропускать эшелоны с беженцами из Латвии, воинские поезда, грузовые составы. Необходимо было приложить солдатские руки и здесь… Да разве все вспомнишь?

В конце концов это кончилось. Район, очерченный цветным карандашом на штабной карте, перестал быть в глазах у всех участком зеленоватой бумаги: он превратился в знакомое, уже изученное за первые же сутки, равнинное, лесистое пространство — станциюшка с водокачкой, семафорами и габаритной аркой; мокроватые дороги, уползающие от нее в разные стороны по лиственному сырому лесу, стожки сена на лужайках, торфяники…

В первые сутки или двое после прибытия на место людям могло показаться (да и показалось!), что их действительно завезли куда-то в безнадежно глубокий тыл, на отдых. Проснулась с новой силой вековечная ревность воинов к войне: «Не смеют, что ли, командиры чужие изорвать мундиры о русские штыки?»

Долго ли будут держать нас здесь, далеко от боя? Это в такое время, когда враг ворвался в Латвию, стремится к Эстонии, взял под угрозу старую государственную границу страны?

Даже комдив, вояка старый и опытный, хмурил брови. Василий Григорьевич все понимал, но тоже мрачнел с каждым часом вынужденного «безделья»; один раз даже, не выдержав, накричал на старуху, принесшую к штабу полка на продажу свежие, только из лесу, белые грибы «первого слоя»: «Да ты что, мать, с ума сошла? Что мы — дачники тут, что ли? Грибы, грибы! Ты газеты-то читаешь или нет?»

Конечно, это было зря сказано: нервность! Волновались все…

Пожалуй, единственный, кто не ворчал и не волновался, был капитан Угрюмов, пожилой уже запасник, прибывший в часть за день до войны и теперь назначенный начальником штаба у Федченки.

Подполковнику с первых дней понравился этот спокойный человек, коммунист с девятнадцатого года, отличный агроном, судя по характеристике. Он, видимо, раз навсегда переволновался еще тогда, в молодости, в те дни первой войны с немцами и потом за гражданскую войну.

После разговора с ним у каждого становилось хоть чуть-чуть, да спокойнее на душе.

— Знаете, что я вам скажу, Василий Григорьевич! — сказал он один раз в задушевной неторопливой беседе, ночью в чужом сарае, в каком-то селе. — По своему опыту сужу: нам, рядовым командирам, нужно получше понимать вот эту обстановку, здешнюю, около себя; поменьше гадать о том, чего мы не видим, да и видеть не можем… Гораздо вернее так… Фронтов много, товарищ подполковник, не только полков… И для командования, для Москвы — все они в одинаковой степени родные дети… Ни сыновей, ни пасынков; ведь так? И, что бы мы тут ни делали, — мы делаем общее дело… Кому мы помогаем, что спасаем — как нам определить? Может быть, Ленинграду; а может статься, и Одессе… Можно сказать одно: своими силами, без помощи всей страны, ни один фронт не выстоит, ни один город не удержится, А все вместе — устоим!.. И в Кремле-то уж, поверьте, лучше нас с вами знают, посылать ли нас сегодня в пекло или подержать до завтра в тылу. Вот повоюем — сами увидите…

Он не нервничал, не ворчал, не мучился сомнениями. Он делал свое дело, стараясь делать его как можно лучше. И это было очень хорошо. Очень правильно!

Шестого в Леменке полк сам попал впервые под бомбежку. Сразу выяснились многие недочеты в наблюдении, в расстановке средств ПВО, в санитарной службе. Пришлось кое-что менять на ходу, переучивать людей, применяясь к новой обстановке. Кое-чего достигли! А все же четырнадцать человек было убито, двадцать восемь ранено… Эх, черт возьми!

Дня через три, уже на месте, разыгралась первая тревога по поводу парашютного десанта; сутки спустя — еще, и все понапрасну. А приходилось гонять машины, поднимать спящих людей!

Кто-то из соседей сердито рассказывал: трое суток местные жители водили к ним в штаб «шпионов», пойманных — тот в болоте, этот — под полевым плетнем, еще один — в картофельной яме, где зимой колхозники хранили «единоличную», снятую с приусадебных участков, картошку. Вымазанные в грязи, закутанные в непонятные отрепья, «шпионы» были очень подозрительны на вид: глаза у них бегали, они мычали невнятное или отмалчивались, притворяясь полоумными… А потом выяснилось: в ближних сосновых борах случайная бомба попала в психиатрическую больницу. Ее ненормальные пациенты, «психические», разбежались кто куда по окрестному лесу. И смешно, и горько, и друг другу в глаза глядеть стыдно: проявили бдительность! Но вот девятого случилось действительно плохое… Теоретически, конечно, Василий Григорьевич понимал, что такое возможно: случается, и даже не раз в сто лет… В самых крепких частях бывает. Но когда пришлось столкнуться с этим впервые, — хоть руки грызи от омерзения и злости…

Дело-то простое: во второй роте был пойман с поличным «самострел». Первый, тьфу, тьфу, не кстати будь сказано! Был там у комроты Бондаря такой Ивакин Федор Лукич, красноармеец как все, ни граммом лучше, ни граммом хуже напогляд. Почему-то в молодости он получал какие-то отсрочки: не то как учащийся, не то еще по каким причинам, и теперь был несколько — не намного — старше остальных бойцов. Никаких замечаний за ним не числилось.

В Леменке второй роте досталось больше других, — пришлось во время налета работать на самой станции. Горели товарные вагоны, бешеным пламенем полыхала, кипя и вся содрогаясь, цистерна с бензином — вот-вот готовая ахнуть, взорваться… Ее, пылающую, оттянули на запасные пути; издали, длинным багром пробили стенку… Струя пламени в руку толщиной с чертовым шипом свистнула в песок и впиталась, сразу погасла… Хорошо, что она погасла: лужа горящего бензина — то-то был бы ориентир «юнкерсам»!

Лукич Ивакин никому ничего не сказал после этой ночной работы, ни у кого не создалось впечатления,