60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

досадно: лопата тяжеленная; мокрая земля, чавкая, поднимается с таким трудом… Промоталась целый день — поясницу разломило, не выпрямиться; руки повисли, как плети… Эх, работница! А еще комсомолка: в райкоме сказали — должна подбадривать других!

То же, по-видимому, испытывали и почти все остальные «окопницы»: труд непривычный, адский, а сделанного не видать!

Но настал вечер. Уходя с работы, она поднялась на пригорок, оглянулась и остановилась в удивлении. И многие застыли рядом с ней, на этом ничем не удивительном травянистом взлобке: ров, настоящий ров, бесконечный, прямой, как струна, тянулся на километры вдаль, через пойменный луг, мимо реки, по скату холма и там скрывался за лесом… Откуда он взялся? Вчера его тут не было и признака! Неужели это их рук дело?

Вот после этого ей совсем по-новому стало думаться и о Киме. До того дня ей все казалось: глупый мальчишка, тихоня, изобретатель; не стрелок, не физкультурник… Ну что он может сделать там, чем помочь Родине, даже если отдаст за нее свою жизнь? Теперь она поняла: да, один Ким ровно ничего не может, как она не могла бы вырыть этого рва. Но ведь их много, ох как много таких Кимов. И все вместе они могут — всё!

———

Два или три дня спустя окопников завезли далеко за Веймарн, к самому Кингисеппу: она тут никогда не бывала. И сразу же они попали совсем в другой мир.

Здесь было полно военных. В деревнях за каждой избой стояло по нескольку зеленых машин, закрытых ветками. Неразговорчивые красноармейцы и офицеры странно поглядывали на молоденьких окопниц и отворачивались, точно хотели сказать: «Эх, не до вас нам здесь, девушки!» По дорогам хмурые, до беспамятства усталые молча шли на восток беженцы: такое великое множество, такой бесконечный поток измученных, посеревших лицами людей. Они шли и как-то по-особенному нет-нет, да и поглядывали то назад, то вверх, на небо. Сначала Люда не могла сообразить, почему это они. Потом ей все стало ясно, ой как ясно…

Там, далеко на горизонте, стояли в жарком летнем мареве высокие неподвижные столбы дыма: горели деревни. Ланэ спросила, почему они горят, и у нее похолодела спина от на ходу услышанного ответа: «Да он их поджег. Они уже у него, эти деревни…» Как «у него»? У немцев?

Вечером они пришли на станцию, грузиться и ехать домой. Неожиданно из маленького вокзала одни за другими вынесли пять или шесть носилок. И вот впервые в жизни не в кино, не в театре, по-настоящему Люда в двух метрах от себя увидела лицо тяжелораненого, умирающего человека. Это был почти мальчик, юноша лет девятнадцати. Губы его были плотно сжаты, бледные восковые руки неподвижно сложены на сереньком одеяле: не он их сам сложил, ему их сложили! Девушка невольно рванулась к нему… Но его невидящий взгляд, скользнув по ее лицу, остановил ее. Она заметила только черный бушлат, лежавший на ногах, поверх одеяла, и матросскую бескозырку с золотой надписью «Стойкий», полуприкрытую им.

— Который Вешняков? — спрашивала санитарка из тамбура вагона. — Да нет, Вешняков — легкий, это — Борисяк… Давайте его скорее вот в тот вагон…

Люда ничего не успела подумать в тот миг, только задохнулась от всего сразу: от жалости, от боли, от гневной и злой обиды. Точно за тридевять земель до нее донеслись слова: «Вторая бригада, да… Ну, это же орлы, морская пехота! Чудесно дрались, но потери — страшные…»

«Морская пехота… — звучало в ее ушах, когда она уже сидела в вагоне. — Морская пехота… Орлы…» Кимка!

Поезд миновал Волосово, Кикерино, Гатчину. За окном плыла задумчиво-светлая белая ночь; неведомые леса, широкие туманные поляны… Тоненький месяц неторопливо пробирался между еловых вершинок. Окопницы, прислонясь друг к другу натруженными плечами, почти все спали; самые разные женщины — студентка рядом с пожилой дворничихой, тоненькая девочка-подросток почти на руках у полногрудой «чужой мамы».

Ланэ не заснула. Она безмолвно сидела в углу вагона, смотря в запотевающее поутру окно. Господи, как радостно смотрела бы она в него, если бы… Грузным комом боли, поворачивалось теперь у нее в груди большое, тяжкое горе Родины: не могла она спать, не могла и смотреть! И работы этой ей было мало: какая это работа! Ей хотелось делать что-то совсем другое, опасное, трудное, невозможное, что сразу же зримо помогло бы и всем… и Кимке…

Может быть, кто-то подслушал то, что она думала? В Ленинграде на столике у кровати она нашла новую повестку из райкома: комсомол перебрасывал Людмилу (Ланэ) Фофанову на работу в МПВО — в противовоздушную оборону. Что она будет делать там? Будет дежурить на одном из наблюдательных постов и обучаться в то же время на специальных курсах.

В окно комнаты был виден на той стороне Невы шестиэтажный серый дом и на его крыше нечто вроде легкой, только что построенной и еще неокрашенной беседочки. Сидеть там и смотреть, откуда грозит враг, вот что ей предстояло…

Люда обрадовалась такому поручению, оно показалось ей почетным: боец эмпевео! Боец! И вдруг Мария Петровна самым огорчительным образом возликовала: «Ну вот и чудненько! По крайней мере — ближе к дому. А то душа изболится, пока ждешь…»

Ах, вот как? Оказывается, это — тихое местечко? Другие едут — попадают под обстрелы с воздуха, их бомбят, а ее поближе к дому? Это почему же так?

Она помчалась в райком протестовать: ей не нужно тихих местечек! Кимка тоже мог бы остаться при конструкторском бюро, сам Владимир Петрович говорил… Нет, не выйдет…

Нужный отдел в райкоме она нашла не сразу: тут все стало теперь по-новому. Из старых знакомых — никого, таблички с привычных дверей сняты. Какие-то молодые парнишки в военной форме курят на лестницах, сидят на окнах… «Катенька, а где же Лавров?» — «Лавров ушел в противодесантный отряд политруком». — «А Вадик Горенко?» — «В летной школе». — «А Таня Болдырева где?» И вдруг девушка, с которой Ланэ говорила, вместо ответа заплакала. Она не всхлипывала, не произносила ни слова, но слезы так и бежали по ее круглым свежим щекам. «Та… Танечка… — все начинала и не могла докончить она. — Танечка Болдырева…»

Санитарку Болдыреву Татьяну, восемнадцати лет, разорвало немецкой миной там, южнее Пскова…

Очень смущенная, Ланэ шла по нижнему коридору, ища того товарища, который был ей теперь нужен, про него сказали: «Этот тут!» На повороте она прислушалась: странное звяканье, какой-то невнятный шелест доносился до нее, растекаясь в пустоте комнат.