60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

пропускали другие эшелоны, такие же воинские, спешащие им вослед или навстречу. Врага еще не видели в глаза, но были все время в полной боевой готовности. Один день был похож и не похож на другой, как одна железнодорожная станция и похожа и не похожа на соседние. И когда потом подполковник Федченко пытался разобраться во впечатлениях этих первых дней войны, наивно намереваясь записать в свой дневник самое интересное, ему неизменно приходило на память одно — карта. Случай с картой! Замечательный случай, о котором долго говорила вся дивизия и в котором — если разобраться по существу — удивительного не было ровно ничего. Самая обычная, пустячнейшая случайность, из тех, которые возникают на каждом шагу и, тем не менее, остро поражают наше воображение.

Еще двадцать четвертого, во вторник, подполковник Федченко у себя дома, в командирском городке, спешно собирался в поход.

По правилам, такие сборы, предусмотренные задолго, не должны были представить собой никаких затруднений: походный чемоданчик, заранее собранный, лежал наготове; квартиру надлежало просто замкнуть и опечатать; ключи сдать; все лишние и ненужные бумаги сжечь.

На деле все обернулось иначе. Во-первых, налицо не оказалось Муси, жены, которая «все знала». Во-вторых, подполковник много лет был глубоко уверен, что у них с женой, у людей кочевых и «казенных», так-таки решительно ничего нет за душой. Ни движимого имущества, ни — тем более — недвижимого!

А тут на него вдруг обрушился целый, так сказать, вещевой склад. Шкафы оказались полны одежды; в ящиках письменного стола обнаружились его — учебные еще — записки: их теперь никак нельзя было оставлять на произвол судьбы. Там и сям валялись пачки фотографий. Разве просмотришь их все? А попади иной, самый, казалось бы, мирный снимочек во вражеские руки… Нет, нельзя допустить этого!

Чихая от комодно-чемоданной пыли, подполковник рылся, сортировал, выбрасывал, предавал сожжению… И вот внезапно из-под древнего газетного листа, разостланного по дну старого чемодана, вывалилась эта карта. Обычнейшая десятиверстка, лист номер двенадцать сорок один, издание семнадцатого года. Места от Финского залива и южнее, до реки Плюссы, что за Лугой…

Увидев карту, Василий Григорьевич не поверил глазам своим. Как? Каким образом она сохранилась?

Двадцать два года назад — и почти день в день! — в июне месяце девятнадцатого года девятнадцатилетний безусый пулеметчик Вася Федченко, впервые в жизни попав во вражеский тыл, вел по лесам, от Ямбурга на Копорье и дальше, к берегу моря, горсточку испуганных, растерянных, доверившихся его познаниям и его мужеству людей. В кармане его, на их счастье, лежал тогда хороший светящийся, «андриановский», компас, а за обшлагом шинели, длинной не по росту, — карта-десятиверстка, лист двенадцать сорок один. Вот эта самая!

На зеленой поверхности карты пестрели сохранившиеся с тех пор пометки — красные и синие. И на подполковника Федченко вдруг пахнуло давно забытыми запахами… Навсегда, казалось бы, ушедшие в прошлое образы закружились и поплыли перед ним…

Черненький кружочек… Да! Это — деревня Ламоха! Пахнет папоротником, сыростью, лесным болотом… И он, Вася Федченко, совсем еще юнец, положив на пень эту карту, определяет по ней направление.

Две синие стрелы, как клешни краба, охватили надпись «Копорье». Яркий свет огромной керосиновой лампы-молнии, жара, налощенный крашеный пол… Как было имя того, кто провел тогда вот эти черты, приказывая взводу Федченко оборонять до пределов возможности Копорскую крепость? Комбат?.. Комбат?.. Авраменко!? Ну как же!

Северо-восточнее, у речки Коваши, стоит синий крест. Да, тут они вышли из окружения. Здесь высокая девушка с пышными бронзовыми волосами, с милым широким носом на тронутом веснушками лице — Муся Урболайнен, конфузясь, сунула ему в руку розовый обмылок. А он потом, смущенный во сто раз более, растерянно глядел на свое неясное отражение в покрытой мыльной пеной воде…

Все было ясно, совершенно ясно! Та девушка — его Маруся, жена, — не могла она, понятно, ни потерять, ни забыть эту карту. Карта эта вывела ее не только из окружения к своим, к красным… Она привела ее к нему, к Васе, к долгой и дружной жизни, к любви, к счастью… Разве может женщина запамятовать такое?!

Вот как она заботливо подклеила карту старенькой наволочкой, свернула, аккуратно перевязала тесемкой, спрятала в чемодан…

Но ведь надо же, чтобы именно сегодня, через двадцать два мирных года, как раз в тот день, когда тогдашний красноармеец Вася Федченко, а ныне широкоплечий пожилой командир полка с тронутыми уже сединой висками, собирался в новый поход, чтобы именно сегодня она появилась перед ним? Надо же так!

Как ни торопился подполковник, — с полчаса он убил, разглядывая эту десятиверстку. Что за время было; где проходил тогда фронт?! Вон: Большие Ижоры, Борки! На этом вот перекрестке дорог, тогда, в серенький июньский день, он впервые попал под вражеский огонь. Ведь это было всего в полусотне километров от Петрограда! Пули посвистывали над шоссе и, срезанные ими, мягко ложились на щебень густые ветки сосен… Это — в дачных-то местах! Страшно подумать…

Аккуратно сложив подклеенный материей лист, Василий Григорьевич, покачивая головой, спрятал его в полевую сумку.

Эх, какие-то на этот раз придется разворачивать подполковнику Федченке карты? По каким дорогам проляжет теперь путь его полка? Где, на каком листе карты суждено будет ему встретить неведомую судьбу воина, — может быть, шумную славу, а может быть, быстрый конец? Ну что ж? Пусть старая карта лежит в полевой сумке на память и счастье. Спасла ведь когда-то!..

Этот случай показался еще более удивительным две или три недели спустя, когда встретились лицом к лицу две враждебные друг другу силы — двести шестьдесят девятая стрелковая дивизия Красной Армии и тридцатая авиадесантная Гитлера.

Двести шестьдесят девятой командовал в те дни старый бакинский рабочий, участник гражданской войны, член партии с двенадцатого года, генерал-майор Михаил Терентьевич Дулов.

Тридцатой авиадесантной — генерал-лейтенант граф Кристоф Карл Дона-Шлодиен.

В составе двести шестьдесят девятой дивизии шел в числе других и восемьсот сорок первый стрелковый полк с командиром подполковником Федченко. К тридцатой была приписана с недавних пор «Зондеркоманда Полярштерн», а в ней приказом командующего дивизией числился его офицер для особых поручений — Вильгельм фон дер Варт.

В обеих этих дивизиях, если сосчитать вместе, значилось около тридцати тысяч человек списочного состава, множество орудий, запасов, средств транспорта, складского оборудования… В течение долгих дней эти две людские массы, ничего не зная друг о друге, двигались по сложным путям войны, чтобы вдруг оказаться лицом к лицу среди лесистых холмов и полей, где-то на неизмеримых пространствах России. И