Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Запахи моря. Шум людских голосов. Эхо под высокими сводами. Кучки людей у прилавков. Толчеи нет, рыбы много, больше всего сардин. Он хочет сперва насладиться запахом моря, рассмотреть морских животных. В глаза ему бросается выражение деловитости на лице продавца-рыбака: да, они кормят народ и требуют признания.

— Труженики, труженики, — говорит он.

Рыбак хмурится, опершись руками о стол, приподняв плечи, безучастно смотрит прямо перед собой.

— Думает, я насмехаюсь. Да не насмехаюсь я, сынок. Люди за это гибли. Знаю, я знаю.

И торопясь уйти, поскорей купил рыбы.

Сейчас придет почта. На высокой колокольне как раз пробило девять. Это серьезное напоминание. Тоненьким голоском вторил колокол с белой каменной церковки на берегу. Звон его сверлил уши, заставлял людей думать о смерти (то есть о попах), он завывал, как сельская дворняга, бесконечно, днем и ночью, не заботясь ни о чьих нервах.

Подгоняемый страхом, человек поспешил дальше.

«Погиб. Погиб или умер, это ясно. Погиб мой малыш. Не было случая, чтоб кто-нибудь вышел живым и здоровым и об этом никто бы не узнал. Погиб ты, сынок, знаю я. Знаю очень хорошо», — думал он, потихоньку отпирая квартиру.

И по-спортивному оттягивая носок, чуть наклоняясь вперед и равномерно распределяя тяжесть тела на обе ступни, обычной своей походкой он дошел до кухни.

Жена не обернулась. Она гладила жакетку — изношенную тряпицу, одну из немногих вещей, уцелевших во время оккупации. Она собиралась выйти в город.

— Вот продукты. — Он опустил сардины на стол. — Вот продукты, — повторил он спокойным голосом, точно все шло, как надо.

Она продолжала гладить, пережидая, пока пройдут первые минуты, схлынет приступ жестокой ярости, неожиданно стиснувшей грудь.

Снаружи под окном звонко щебетали ласточки. Солнце заливало кухню.

Она подошла к окну, опустила жалюзи, потом немного подняла их, движения ее были порывисты.

Ласточки продолжали нежно щебетать над домом.

— Лето началось, — выглянув во двор, безмятежно сказала она. И тут же пожалела о своих словах, с преувеличенным вниманием нагнулась над утюгом. «Не будет больше грести мой малыш», — добавила она про себя. Она отчетливо видела, как, покрытый курткой, он стынет и умирает на тощей кляче. — Я схожу сейчас на развалины, — вслух произнесла она.

Он постучал пальцем по портсигару.

— А, развалины, развалины, — загудел он. — Ребенок под каждым облаком, — добавил он тише.

— Что под каждым облаком?

— Так говорят в наших местах, когда братья делятся: я тоже, дескать, хочу иметь под каждым облаком земли, то есть побольше иметь.

— Не говори глупостей.

— Глупости, да.

Развалины, по крайней мере, принадлежали всем. Здесь она сможет услышать и о тех, кто возвращается из плена, из лагерей, из Германии, Италии да и из Англии, Америки, Франции, — куда только не заносила людей война.

— Рыба недорогая, — сказал он и направился в ванную мыть руки. Потом прошел в спальню и прислонился к окну: хотел узнать, что произошло на улице, пока его не было.

Мимо окна уходила вниз каменная лестница из верхнего города, где были маленькие старинные дома из камня, а внизу, увеличиваясь и расширяясь вместе с лестницей и улицей, красовались здания повыше и побольше.

Четырехлетний мальчик медленно спускался по лестнице, топоча ножками и озабоченно поглядывая вниз на широкое пространство между домами, где было море.

— Малыш! Эй, малыш!

Ребенок остановился, испуганно прижал ручонки к груди и поднял к окну большие глаза.

— Ты куда это путь держишь, а?

— Я?

— Да, ты, а кто ж еще. Ты куда шагаешь?

— Я иду… иду… на берег.

— Нельзя тебе на берег. Домой иди, к маме.

Мальчик нерешительно посмотрел вниз на площадь, потом вверх — на окно; он моргал глазами и сопел. Ослушаться у него не хватало решимости.

— Иди, мой милый, домой, иди.

Мальчик отчаянно сморщился. После стольких усилий, стольких трудов — он так мечтал о море, — и вот все кончено.

— Подожди немного, подожди, малыш, — ласково сказал человек в окне.

Мальчик успокоился, стал ждать. В своих штанишках ниже колен, заплатанной рубашонке и ветхих тапочках он походил на промокшего птенца.

— Не бойся, ничего не бойся, — затрубил человек, подходя к ребенку. — Давай руку, дружок.

Ребенок протянул ему руку; и они вместе зашагали вниз, к морю.

Перевод с хорватскосербского А. Романенко.

Карел Грабельшек

БАЛЛАДА О СТАРОМ КОРНЕ И ЕГО СЫНЕ

Старый Корень после ужина остался за столом. Его сводная сестра, жившая с семьей на другом краю деревни и изредка приходившая к нему приготовить обед или ужин, час тому назад ушла, чтоб поспеть домой до комендантского часа, а он все еще сидел и сидел. Трижды доставал Корень из кармана кисет, набивал трубку и снова застывал в неподвижности, продолжая думать. Впрочем, вряд ли это были раздумья в полном смысле слова, ибо ни на одной мелькнувшей у него мысли он не останавливался. Дав своим мыслям полную свободу, он скорее отгонял их, нежели призывал. Странно тяжело было у него на сердце, словно где-то произошло что-то такое, что потрясло бы его до глубины души, узнай он об этом. Его покойная жена иногда говаривала: «Душа у меня болит, уж не случилось ли с кем беды».

Но старый Корень полагал, что ни с кем не может стрястись такой беды, которая отозвалась бы болью в его душе. Уже давно ему казалось, что на свете нет человека, чьи несчастья могли бы огорчить его. Жена его умерла двадцать пять лет тому назад, оставив ему двоих детей. Младший, Франце, спустя два месяца последовал за ней, и он остался со старшим Иваном. Мальчику тогда едва сравнялось восемь. Временами, в приливе нежности Корень так и порывался ласково погладить его по кудлатой головенке. Но словно совестясь себя самого и сына, сдерживал свой порыв. Ни разу не погладил он ни Франце, ни Ивана, ни жену — даже тогда, когда она родила ему первого ребенка, Аницу, умершую через пять недель. Разговаривал он со своими мало, сухо и неласково. Иной раз снимал ремень и порол Ивана или Франце. Но это бывало в тех редких случаях, когда мальчики совершали поистине великий грех. Впрочем, он их почти не замечал, будто они и не были его детьми, хотя порой и чувствовал к ним глубокую нежность, и желание погладить их по головке, и сказать им ласковое слово.

После смерти жены он ничуть не изменился. Разве что еще больше замкнулся в себе. Голос его стал еще жестче, но ремень снимал реже, чем раньше. С того времени и начала приходить к ним сводная сестра, чтоб всех