Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Домобран поднял шлагбаум, у Корня было такое ощущение, словно с начала разговора прошла целая вечность. А минуло едва ли полсекунды. И все время ему казалось, что в него переселилась сыновняя душа: напряжение прошло, страх сменили счастье и радость.

Когда Корень вернулся домой, сосед стоял в саду и смотрел в его двор.

— За хворостом ездил? — крикнул он через забор.

— За хворостом, — пробурчал Корень. В вопросе соседа ему послышался лукавый намек, хотя говорил тот обычным голосом.

«Черт возьми, надо его поостеречься», — со злостью подумал Корень и, задрав ногу на дышло, чтоб тот хорошо видел, принялся перевязывать рану оставшимся от простыни лоскутом, который он в лесу сунул в карман. Потом распряг коров и погнал их в хлев.

— Вечером разгружу, сейчас некогда, — громко сказал он, вернувшись из хлева. Его не покидало ощущение, будто за ним подглядывают. Он вошел в дом, взял вчерашнюю фасоль и отрезал ломоть хлеба. Но кусок не шел в горло. На уме был раненый сын, голодный и жаждущий, вынужденный неподвижно лежать и ждать. А он не мог его ни накормить, ни напоить, ни утишить боль ран.

После обеда Корень полез в подпол, уделал яму, приготовил постель и все необходимое. Когда он кончил, было только два часа. Всего два часа прошло с тех пор, как он вернулся из леса. Никогда еще время не тянулось так медленно. До вечера еще семь долгих-предолгих часов. Казалось, день никогда не кончится. А голову сверлила одна мысль: на телеге под хворостом лежит раненый, изнемогающий от жажды и нестерпимой боли. И он не может шевельнуться среди жестких и колючих веток, не смеет стонать, чтоб не услышал случайный прохожий.

Корень походил по двору, прошелся по саду. И снова — в дом, и снова — во двор. Он долго стоял во дворе, не зная, как быть. И вдруг содрогнулся от ужаса, А если его спросят: «Эй, Корень, ты чего бьешь баклуши, когда у тебя воз не разгружен?» Страх снова загнал его в дом. Он сел за стол. Пришла сводная сестра.

— Сидишь, — удивилась она. — А почему хворост не сгружаешь?

Пробурчав, что поранил ногу и что хворостом займется потом, Корень суетливо показал ей кровяную повязку.

— Давай я сгружу, а то снова откроется, — предложила она.

— Оставь, какого черта лезешь в мои дела? — взорвался он.

Сестра удивленно покосилась на него, но, зная его нрав, промолчала. Он опять вышел из дома и стал слоняться по двору, делая вид, что наводит порядок, слазил на чердак, набил в воронку сена, заглянул в хлев и снова захлопотал по двору, берясь то за одно, то за другое и стараясь быть поближе к возу, чтоб не подпустить к нему сестру, если ей все же придет охота заняться хворостом.

Наконец стемнело. В девять, когда настал комендантский час, он начал разгружать воз. Вздрагивая от каждого шороха, он в полторы минуты разметал хворост. Эти полторы минуты были для него вечностью, и он говорил себе, как утром, в дороге: «Придет конец и этому, когда-нибудь и этому будет конец».

А когда конец пришел, он прошептал:

— Берись за шею. Сейчас можно, опасности нет.

Войдя в дом, он плотно закрыл дверь, повернул ключ на два оборота и вздохнул с таким облегчением, будто у него гора с плеч свалилась. А когда уложил сына, вздохнул еще раз.

— Сейчас принесу тебе поесть, а потом будешь спать.

— Пить, — прошептал Иван.

— Молока сейчас принесу.

Корень принес большую миску молока и ломоть хлеба. Иван пил долгими глотками, но от хлеба отказался.

— Надо есть, — сказал Корень. — Хочешь выздороветь — надо сил набираться.

Корень приложил руку к его лбу. Лоб был горячий.

— Сильный жар, — пробормотал он.

— Да. Потому так хочется пить. Но теперь я спокоен, и к утру жар спадет.

Но жар не спал. Напротив, он стал еще сильнее, чем накануне. Есть Ивану не хотелось. Его мучила жажда, и он готов был пить без остановки. Корень боялся давать ему воду и поил молоком. От молока Иван только слабел и просил воды. К тому же ему казалось, что от молока у него такой противный вкус во рту и что от него еще больше хочется пить.

— Молоко поднимет тебя, — без устали повторял старик. — Надо пить молоко.

Назавтра он снял с ран повязки. Из них сразу потек гной. Корень испугался. «Нехорошо, что столько гноя, — бормотал он, покачивая головой. — Не знаю, обойдемся ли без врача».

— Сколько ран затянулось без врача, — засмеялся сын. — У партизан поначалу вообще не было никаких врачей. Сейчас лучше, есть и врачи и госпитали. Они в лесной чаще, никому не найти к ним дорогу. А раньше! По три-четыре дня таскали мы раненых, плечи до мозолей натирали. Носилки делали из веток и плащ-палаток. И по скалам карабкались вместе с ними. Невозможно рассказать, какие муки они приняли. Потом лежали в шалашах. Дождь их мочил, снег засыпал, ветер пробирал до костей. А врача не было, да и кормить их часто было нечем. И несмотря на тяжкие раны, редко кто умирал. Через несколько месяцев снова воевали с нами! — Тут он улыбнулся, словно хотел сказать: «И я через несколько месяцев буду в лесу».

Последних слов старик не слышал, он думал о партизанских врачах и госпиталях.

— Может, не надо было везти тебя домой. Останься ты в лесу, партизаны пришли бы за тобой и отнесли тебя в госпиталь.

— Никто не знал, что я там. Все думают, что немцы убили меня.

— Да, никто не знал, — согласился Корень. — А сейчас никто не знает, что ты здесь. Но им надо дать знать, чтоб они отнесли тебя к врачу. Я пойду в лес, попробую найти их.

— Нет, — возразил Иван. — В этом лесу вы их не найдете, там их нет. В последний раз мы только прошли через него. — И подумав, добавил: — Но в деревне есть наши. Всюду есть наши. Они сумели бы связаться с партизанами.

— Кто?

Этого Иван не знал, и Корень ничем не мог ему помочь. Он слишком отгородился от людей и не знал, что происходит в деревне. К кому обратиться? А ежели нарвешься на врага?

— Узнавать не надо, — сказал Иван. — Время сейчас такое, одно неосторожное слово приносит смерть… И так поправлюсь. Я ведь говорил вам: сколько ран заживает сейчас без врача. Партизаны особый народ, мы сами себе лучшие лекари, — улыбнулся он.

Лучше Ивану не становилось. Старик смазал ему раны самодельной мазью, которой всегда лечил собственные