Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

В половине шестого он выехал со двора. Перед заставой сердце у него ушло в пятки, хотя он уже сто раз проезжал тут. Казалось, будто у него на лбу написано, зачем он сегодня едет в лес.

— Надо бы заглянуть в мешок, — сказал дежурный домобран[38].

— Реквизируй, — засмеялся другой.

«Уж не собираешься ли ты жрать сено?» — чуть было не сорвалось с языка Корня. К счастью, он вовремя сообразил, что слово «жрать» было бы сейчас очень некстати. Домобран поднял шлагбаум, и Корень тронул коров. И только отъехав метров на десять, он выплюнул скопившуюся во рту слюну. Потом вытащил из кармана трубку, набил ее и раскурил.

«Набросились на меня, как псы, — ворчал он, сердито пуская дым. — Молокососы. Давно ли без штанов бегали по деревне. Сколько раз давал я им яблоки, а теперь: «Реквизируй…»

Он оглянулся, чтоб проверить, не следят ли за ним. «Схватят Янеза, убьют, как скотину. И меня в придачу, — думал он. — А ведь когда-то парни вместе бегали по деревне, вместе молодые годы проводили. Черт знает, что такое. Своих же убивают. И раньше случались драки. Бывало, подерутся парни, что греха таить, и палкой кого так огреют, что не один день отлеживайся. А потом опять мир и лад. И дрались-то из-за девок, молодечество свое показывали. Почему же сейчас убивают? Разве такая большая честь служить чужакам? Вчера безусый немецкий юнец гнал их по полю, точно стадо баранов, и кричал на них, как хозяева на батраков не кричат…»

Корень был стар, ничего не смыслил в политике и не любил ее. Живя в стороне от людей, он словно не замечал того, что происходило вокруг. Одно ему было ясно: чужак есть чужак, свой есть свой. И ему казалось противоестественным, что его соплеменники стакнулись с чужаками и пошли против своих. Это он понимал скорее чувством, нежели умом, ибо много об этом и не думал. Но в глубине души таилось сознание: там мой сын, те, кто связался с чужаками, против тех, с кем мой сын.

В лесу он сразу поехал к кривому буку. Неподалеку от него распряг коров и пустил их пастись, а сам для отвода глаз принялся собирать хворост, опасливо осматриваясь и прислушиваясь, нет ли кого поблизости. Вскоре он был у бука. Иван все еще лежал в кустах.

— Досталось? — спросил Корень, увидев сына.

Иван поднял глаза, и отец уловил на его лице радость.

— Да, ранили, — ответил Иван.

— Сидел бы дома, был бы цел. Понесла тебя нелегкая в лес.

Иван с минуту молчал, потом твердо и решительно произнес:

— Я не мог сидеть дома. Вам, наверное, тоже следовало уйти, хоть вы старый и дряхлый.

Корень не нашелся, что возразить. Не зная, как быть, склонился он над сыном и как можно ласковее спросил:

— Очень болит?

— Не болит совсем, только пить хочется и слабость.

Корень дал ему водки. Иван сделал два глотка и вернул бутылку.

— Это не утоляет жажду.

Корень дал ему воду. Иван пил жадно, судорожно сжимая бутылку. Когда он напился, старик осмотрел его раны. Он был ранен в ногу и в грудь. Разорвав простыню, Корень перевязал сына, потом нарезал хлеба и колбасы.

— Есть не хочу, — отказался Иван.

— А ты через «не хочу», — сказал Корень и заставил его взять ломоть хлеба и несколько кружочков колбасы. А сам пошел снова за хворостом.

За полтора часа он натаскал на целый воз. Погрузив половину на телегу, он положил на хворост мешок с сеном и вернулся к сыну.

— Положу тебя на телегу под хворост и отвезу домой.

— А не узнают, что я дома?

— Нет. Кроме тетки, к нам никто не ходит. Да и ей я не скажу. Постелю тебе в подполе, где мы держали картошку. Как узнали, что ты в лесу, пришли с обыском, не знаю только, какого черта они искали. Весь дом перевернули, а этой ямы не нашли.

Иван задумался.

— А что будет, когда я выздоровлю? — спросил он наконец. — Не сидеть же всю войну в яме? Разве это дело?

— Ночью садами уйдешь. А то провезу тебя в навозе через заставу.

И тут они впервые за много лет улыбнулись друг другу. Потом Иван обхватил руками шею отца, тот поднял его и положил на телегу. Затем заложил хворостом, обвязал хорошенько воз и, не заметив ничего подозрительного, тронулся в обратный путь. Дорога шла вниз по ущелью, и он страшно боялся, как бы телега не перевернулась, ведь он не мог крепко утянуть воз. А когда приходилось ехать по камням или по глубокой колее и телега сильно наклонялась, в жилах у него леденела кровь. И страх этот был так силен, что он даже не думал о боли, какую причиняет раненому тряска по плохой дороге. Он ехал медленно, непрестанно внушая себе: «Придет конец и этому, как и тебе самому».

Подъезжая к деревне, чуть не у самой заставы, Корень заметил кровь на одной из веток. Он тщательно осмотрел дорогу и в пыли тоже увидел каплю крови. Что делать? Он гнал коров вперед, а мозг уже точила мысль о том, что надо поворачивать и ехать назад. Но кровавые пятна этим все равно не сотрешь. И что подумают люди, когда увидят, что он едет назад? И предательские капли скорее бросятся в глаза. Корень обнаружил только одну, а уж перед глазами у него прыгало множество красных пятен, все вокруг до самой деревни заволокло красным туманом. Он опасливо огляделся по сторонам и, убедившись, что вблизи ни души, отошел в сторонку и сильно порезал себе ногу. Перевязывать рану не стал — пусть кровь каплет на землю. Он шагал впереди коров, чтоб своей кровью прикрыть предательский след.

На заставе домобран сказал:

— Старик, смотри, за тобой кровь!

Корень вздрогнул. В первую минуту он испугался самих слов, хотя и ждал их. Но почти сразу же мысли его обратились к сыну. Он представил себе, что происходит сейчас в его душе. Иван слышал слова домобрана и теперь ждет, как тот скажет: «А ну-ка сбрасывай с телеги хворост, посмотрим, что ты везешь». Лежит он среди веток ни жив ни мертв. В лице ни кровинки, а по телу бегут мурашки — вот-вот с него скинут последнюю ветку. Между ним и домобраном каких-нибудь четверть метра. Разделяют их одни ветки. А когда их не будет?

Всего четверть секунды длилось его убийственное замешательство.

— В лесу поранил, ничего страшного, — ответил наконец Корень, показывая