Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Через неделю Корень сказал:

— Ничего не помогает, надо звать врача.

— К кому вы пойдете? — простонал Иван. Голова у него раскалывалась, от слабости он был весь в поту.

— Пойду к тутошнему. Иван подумал и спросил:

— А он не якшается с немцами и беляками?

— Сдается мне, что якшается, — признался Корень.

— Никуда не ходите, — отчаянно запротестовал Иван, судорожно вцепившись в руку отца. — Лучше заживо сгнить, чем попасть к ним в руки. Они и мертвому не дадут покоя, и над трупом надругаются.

К вечеру он начал бредить, на следующий день впал в беспамятство.

«Теперь он в самом деле умрет», — точило у Корня в мозгу. Ему было невыносимо тяжело. Иван дышал отрывисто, и при каждом вдохе и выдохе у Корня сжималось сердце. Но помочь он ничем не мог.

«Умрет, наверняка, умрет», — повторял он весь день, удрученный собственным бессилием, а где-то в подсознании вертелась мысль: «Надо позвать врача, что бы там ни было, надо врача».

— Пойду! — воскликнул он вдруг. — Надо идти. Но в эту минуту Иван застонал, и Корню почудилось, что он опять слышит его слова: «Лучше заживо сгнить, чем попасть к ним в руки…» И опять в растерянности опустился на стул.

Незаметно, исподволь накатывало на него новое состояние, он начал словно бы играть со своими мыслями. Так бывало и раньше, когда он чувствовал себя особенно одиноким и заброшенным. «Продам дом и землю, а когда Иван придет и спросит: «Почему продали землю», я спрошу его: «А почему ты бросил ее?» Корень знал, что никогда не продаст землю, но уж коли дойдет до того, он тут же повесится. Конечно, это была лишь игра воображения. Так было и сейчас. «Позову врача, А когда он осмотрит Ивана и перевяжет, убью его…»

Тут его мысли на мгновенье остановились и потекли дальше. «Иванов револьвер положу в карман, и когда врач пойдет к двери, выстрелю, труп закопаю в яме, никто и знать не будет… Нет, стрелять нельзя. Выстрел услышат соседи. Надо по-другому. Лучше топором. Спрячу его за шкафом, а когда врач высунется из ямы, шмякну его по голове…»

Мысли его опять остановились. Долго смотрел он перед собой ничего не видящими глазами. Потом из груди его вырвался глубокий вздох:

— Тяжко убивать человека.

И он снова застыл в неподвижности. Прошло несколько часов. Иван не приходил в себя. «Умрет, теперь уж точно умрет», — точило у него в мозгу. Нужно позвать врача.

Он встал. «Надо его убить», — сказал он точно так же, как если бы говорил: «Надо косить сено».

Он вылез из ямы. Дневной свет ударил в глаза. Не обращая внимания на легкое головокружение, он нагнулся, вытащил из-под кровати топор и провел пальцем по его острию — так он обычно делал, когда собирался в лес. Поставив топор у шкафа, он направился к двери. На пороге остановился, и снова из груди его вырвался тяжкий вздох:

— Тяжко убивать человека.

Он долго стоял, о чем-то размышляя. Потом спустился в яму и вынес оттуда сына. «Когда врач осмотрит его и перевяжет, я опять отнесу его в подпол. Врач не будет знать про тайник и мне не придется его убивать. А ежели потом придут беляки или немцы, я скажу, что ночью Ивана забрали партизаны…»

Когда пришел врач, было уже темно. Корень зажег свет.

— Это ваш сын? — спросил врач.

Корень растерялся. Придя в себя, он тихо произнес:

— Да, мой сын.

Врач склонился над постелью, но тотчас выпрямился и холодно сказал:

— Вашему сыну не нужен врач. Он мертв.

«Мертв», — заныло в сердце у сидевшего за столом Корня. Никогда еще не чувствовал он себя таким одиноким, как сейчас. В действительности он уже давно был один, но где-то в глубине души таилось что-то такое, что он испытывал в былые времена, когда ему хотелось протянуть руку и погладить Ивана по лохматой голове. В последние дни он сильно изменился. Бессчетное число раз клал он руку на пылающий лоб Ивана, стараясь облегчить его страдания и остудить жар. Еще вчера они разговаривали, и старику было о ком заботиться. Теперь у него не было никого.

Корень не заметил, как ушел врач. Долго сидел он за столом, не шевелясь и ни о чем не думая. На столе тускло мерцала керосиновая лампа, и по всей комнате и постели протянулась длинная тень его согбенной фигуры.

Вдруг он порывисто вскочил. Он наконец осознал, что врач ушел. «Ежели он донесет и немцы придут за телом Ивана?» — со страхом подумал он. Сейчас ему было не до себя, из головы не выходил мертвый сын.

В душе всколыхнулись его слова: «И мертвому не дадут покоя и над трупом надругаются». И он словно бы вновь почувствовал на своей руке судорожное пожатие сына.

Ему вспомнился случай, происшедший в прошлом году. Холодным зимним утром с Планины донеслась стрельба. Старый Корень стоял на пороге, прислушиваясь.

— С партизанами, — тихо сказал сосед, тоже вышедший на порог.

Корень глянул на него с испугом и торопливо заперся в доме. Вскоре в деревне загрохотали автомашины и танки и начали собирать народ. Корню тоже пришлось пойти к школе, превращенной в казарму. В школьном дворе лежал мертвый партизан, и оккупанты допытывались, кто он такой. Но лицо убитого было так изуродовано ударами, что опознать его было совершенно невозможно. Труп волокли по двору, срывали с него одежду, кололи штыками, топтали и били прикладами. Волосы вставали дыбом при виде этого жуткого зрелища. И у Корня сжималось сердце: «Нельзя издеваться над мертвым, хотя бы мертвого оставили в покое». Старик пономарь, у которого оба сына были у белых, шепнул ему на ухо: «Нельзя так с мертвым, нет, нельзя…»

Этот случай с такой отчетливостью всплыл в его памяти, что у него снова заледенела кровь в жилах. В сердце пополз страх: «А ежели он донесет и немцы придут за телом Ивана?»

Он запер наружную дверь, взял в чулане кирку и лопату, закрыл вторую дверь. «Может, до утра не придут, — подбадривал он себя. — А ежели придут, не пущу. Не открою, даже если подожгут дом и сгорю живьем».

Он вернулся в комнату, взял тело Ивана и, спустившись с ним в тайник, стал копать яму. Кирка и лопата с трудом входили в твердую, утрамбованную глину. Он копал без передышки, не обращая внимания на обливавший его пот и усталость. Спустя три часа он вырыл