Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

проснулся как раз тогда, когда жернова под окном перестали работать. Вода, скатывавшаяся с верха желобов, шумела и плескалась, точно в ней купались большие птицы с огромными крыльями. Свет луны побелил оконные стекла. Из другой комнаты, где спали девушки, послышался плач. Я прислушался — теперь до меня доносился только неясный шепот. За дверями гулко раздавались равномерные шаги часового, и опять я услышал плач, все более громкий и судорожный. Я встал и вышел — из-за тишины и луны, стоявшей в зените, отчего не было ни единой тени, село и все в нем выглядело отчетливее, казалось просторнее и крупнее, чем днем.

Часовой стоял дальше меня от окна, из которого доносился плач. Я взглянул на часового, он кивнул на окно. Я захотел заглянуть, но мне было неудобно вдвойне.

— Посмотри, посмотри! — прошептал часовой.

Свет луны, проникавший в комнату через окно, до половины заросшее какими-то цветами в горшке, освещал только волосы, лоб и глаза сестры моего товарища. Она плакала во сне. Лоб казался мертвым и холодным, под ресницами, которые тоже были неподвижны, как у мертвеца, застыли блестящие крупные слезинки; перекатившись через лунную границу на носу и щеках, они исчезли, словно впитавшись в вуаль и оставив след. Слезы на этом чересчур бледном и неподвижном лице выглядели неестественно и невыносимо — будто человек умер, похолодел и, мертвый, продолжал плакать. Но все это представлялось таким до тех пор, пока не присмотришься внимательнее, а тогда можно было увидеть, как кое-где шевелится кожа на лбу, как ресницы силятся подняться и не могут, как на лице меняются едва заметные тени и свет. Все это говорило о том, что девушка плачет от счастья, в которое, даже забывшись в глубоком, партизанском сне, не верит. Вдруг губы ее затрепетали, голова отчетливо шевельнулась и послышался шепот, порывистый, страстный, взволнованный, я перегнулся через цветы, напряг слух — мне почему-то показалось, что сейчас произойдет самое главное: если я пойму, о чем она шепчет, все разрешится само собой. Но слов, хотя шепот был довольно громким, нельзя было разобрать.

Когда она, в мучительных и безуспешных попытках закинуть назад руки, произнесла что-то ласковое, я подумал, что она умрет от счастья и боли, и окликнул ее по имени. Она вздрогнула всем телом, потом то тут, то там дернулись отдельные мышцы, она повернулась на бок, успокоилась и продолжала спать. А может быть, проснулась, но лежала с закрытыми глазами — такое, во всяком случае, создавалось впечатление.

Назавтра словно ничего и не было. Она занималась своими делами, уходила, приходила, серьезная и тихая, как всегда, и лишь выглядела немного более усталой и печальной, нежели вчера. За ужином, заранее страшась предстоящей ей ночи, я несколько раз взглядывал на нее внимательно и задумчиво, а она, заметив мой взгляд, движением, означавшим какую-то невысказанную досаду, схватила кувшин, вышла, вернулась и, нагнувшись над тазом со сливами, вылила всю воду из кувшина. Потом, закатав рукав на бледной и худой руке, стала, перемешивая, мыть сливы в тазу и ругать связных, которые покупают фрукты не глядя. На поверхность всплыли соринки и плесень, вода от слив посинела, казалось, что от воды посинели и многочисленные жилки на девичьей руке.

Этой ночью девушка опять плакала во сне. Затем было подряд несколько дней переходов и боев с противником, во время которых она даже ходила в «гости» в свой батальон и вместе с ним, обеспечивая переброску наших частей через шоссе, участвовала в схватке с несколькими немецкими танками. А когда мы снова стали на постой в одном селе возле разлившейся озером Пливы, плач снова повторился на вторую или третью ночь. В ту ночь я сам стоял на часах и все с начала до конца сам видел и слышал. Видел я, по правде говоря, хуже, чем в первый раз (мешал полумрак, снизу разреженный невидимым блеском толстой подстилки из свежей соломы), но плач и дыхание были теперь гораздо громче. Дыхание походило на затянувшееся удушье — чудилось, что воздух только выдыхается, что он полон испарений от слез и с шумом высыхает в горячем горле и на жарких открытых губах. Девушка на этот раз была намного подвижнее, ей удалось даже раскинуть над собой руки. Она спала тревожно, шуршала соломой и наконец на каком-то отрывистом, странном, нечеловеческом языке, который, чтобы понять, надо хотя бы чувством все-таки знать заранее, произнесла:

— Ты, правда, пришел? Разве ты можешь?

Тогда-то она и раскинула над собой руки. И тут же проснулась то ли от поднятых рук, то ли от своего вопроса. И заплакала как-то странно, двояко — во сне и наяву одновременно.

Плакала она и следующей ночью, плачет и сейчас. Что делать? Днем она еще кое-как властна над собой и своей болью, но ночью ее посещает горькое счастье сновидений, в которых над ней властны только ее брат и ее боль. Как ей помочь? Как спасти ее от этого горького счастья?

Перевод с сербскохорватского Ю. Беляевой.

Антон Инголич

КРИЗИС ЯКОБА ДРОЗГА

I

Серая табачная мгла медленно, но верно обволакивала людей, их слова и мысли и прежде всего его самого. Вначале он остро воспринимал все, что происходило вокруг, но сейчас, в конце двухчасового заседания, он ловил воздух, как утопающий, и не мог дождаться, когда там, справа, откроется широкая двустворчатая дверь.

На улице ему не стало легче. В душном вечере было какое-то нездоровое томление. Из парка напротив тянуло стоячей водой. Вялым шагом он перешел на другую сторону и прислонился к шершавому стволу дерева. В голове постепенно прояснялось, медленно возвращались силы.

— Дрозг, а ведь не все так, как говорили…

— Ладно, ладно… — пробормотал он, когда до него дошли произнесенные вполголоса слова. — Ладно… ладно… — повторил он и зашагал по улице.

Кто-то окликнул его, взял за локоть, но Дрозг махнул рукой и ускорил шаг. Он чувствовал, что задохнется, если, сейчас же не уйдет подальше от прокуренного зала и смердящего пруда. Свернув в боковую, почти безлюдную улочку, он инстинктивно закрыл руками глаза, защищая их от яркого света вспыхнувших фонарей. Пальцы у него дрожали. Это его рассердило. Неужели он такой слабак? Он быстро опустил руки и в свете фонарей увидел знакомое лицо.

— Послушай, Дрозг…

— Чего тебе, Брус?

— Надо потолковать еще разок… спокойно и основательно…

— Да… да… — согласился он, не поняв до конца слова Бруса.

— Выпьем пивка! Душно, я весь день умираю от жажды…

Пиво освежило Дрозга, у Бруса развязался язык.

— Представляешь, в самом конце, в полвторого объявили, что в