Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

У каждого человека свои привычки, свой уклад жизни. Раньше мы этого не видели, не хотели видеть. Это была ошибка. Дело, Дрозг, не только в содержании, форма не менее важна, а нередко даже важнее содержания. Содержание у тебя хорошее, а форма, как я слышал, с некоторых пор стала сдавать. Вот в чем дело. Понимаешь?

Дрозг молчал.

— Если б даже не было истории с металлоломом, — снова заговорил Чичек, — если б ты учитывал каждый гвоздь и каждую щепку, мы тебя все равно осудили бы за то, что ты работал на расчистке.

— Почему? — невольно вырвалось у Дрозга.

— Ты директор, директор комбината, на котором занято много рабочих и служащих, получаешь соответствующую зарплату, служебная машина в твоем распоряжении, пользуешься трехнедельным отпуском, ты человек с положением, и вот, вместо того чтоб во время отпуска отдохнуть от напряженной работы, ты идешь сносить какую-то лачугу. От зари до зари рушишь стены и таскаешь гнилые доски; утром и вечером, как последний чернорабочий, идешь по городу в пропыленной спецовке с киркой на плече. И все это, как говорят, ради того, чтоб поехать с семьей на море, как будто для этого тебе мало директорской зарплаты. Как после этого ругать рабочих, которые держат коров и коз, бегают в свободное время на халтурку, ищут всяких левых заработков? Скажи, как? — Чичек умолк, но тут же вспомнил, что еще не все сказал.

— Так вот смотри на дело, Дрозг, и тогда поймешь, что другого выхода нет. Не думай, что тебя окончательно сбросили со счетов. Сам секретарь сказал, что тебе подберут подходящую работу, что-нибудь поскромнее. Ты преданный человек, мы все это знаем, только отстал от жизни. Спокойной ночи! — Он пожал Дрозгу руку и снисходительно улыбнулся. — За два месяца зарплату получишь здесь. Отдохни хорошенько, съезди на море, а потом в горы. Это укрепляет нервы.

Чичек выпустил руку Дрозга, ободряюще улыбнулся и широким, размашистым шагом свернул в ближайшую улицу.

Несколько минут Дрозг стоял неподвижно. Выйдя из оцепенения, он как пьяный перешел на противоположную сторону площади.

Уже издали заметил он в квартире свет. Значит, Юста не спит? Сказать ей сразу или подождать до утра? В последнее время она стала ужасно раздражительной. Наверное, опять в положении. На уме у нее один дом. Когда-то она была активисткой, много работала во фронтовой и в женской организации. Познакомились они на добровольных работах. После окончания работ он от имени Народного фронта объявил ей, в числе других, благодарность, а несколько недель спустя повел в загс.

Дрозг открыл входную дверь. Закрывая ее, он почувствовал, как у него дрожат руки.

Что скажут жильцы, когда узнают? Что скажет Рибичиха с первого этажа, которая давно уже ищет повода позлословить, разумеется, лишь потому, что ее муж с институтским дипломом не добился никакого положения, даже наоборот, после войны скатился вниз. Рожер с супругой сначала вытянут шеи от удивления, а потом начнут злорадствовать, хотя Рожера он устроил на работу. Больше всех будет разоряться старая Петелиниха, забыв, как он вступился за ее сына, задержанного на границе. А Марчичи? В тихом омуте черти водятся! А что скажет геодезист Топлак, который, несмотря на высшее образование и хороший оклад, делает все домашние дела сам?

— Чем мы это заслужили? — разрыдалась Юста, как только он вошел в кухню. — Чем?

— Ты уже знаешь? — удивился Дрозг, понимая, однако, всю бессмысленность своего вопроса.

— Весь дом слышал, как Рожериха взахлеб рассказывала Рибичихе, что тебя выгнали с работы. Скажи, чьих рук это дело? Слак? Грм?

— Все…

Дрозг опустился на стул. Сейчас он чувствовал гораздо большую усталость, чем в тот вечер, когда впервые двенадцать часов кряду рушил старые стены.

Юста, в противоположность сухощавому, костистому Дрозгу, полная, статная тридцатилетняя женщина, утерла слезы и с возмущением продолжала:

— Ты всегда первый приходил на работу, уходил последний, работал, не считаясь со временем, что ни вечер — то собрание или заседание. Дома только ночевал. Гвоздь забить некогда было. Одна работа на уме, нас совсем не видел. Знал только комбинат, участки, партию, фронт и профсоюз. А если когда и придешь пораньше, то уткнешься сразу в газеты и книги, детям — не пикни, я хожу на цыпочках. Ведь ты сапожник, а хоть одну пару починил нам? Чуяло мое сердце, добром это не кончится. Только не думала, что так скоро.

— Послушай, Юста…

Угасший голос Дрозга не мог остановить жену, пережившую в этот вечер пять или шесть страшных часов, хотя жизнь ее, девушки из предместья, которой в пятнадцать лет пришлось пойти на завод, никогда не была легкой.

— Что ты теперь будешь делать? — крикнула она.

— Дадут другую работу…

— Похуже! Теперь уж ты не будешь тем Дрозгом, каким был. Не любили тебя за строгость, придирчивость, но в нечестности никто не упрекал. Все видели, как мы живем и что у нас есть. Теперь распустят языки. Рибичиха уже сказала, что у нас и у твоих в Словенских Горицах нехудо сделать обыск. Из-за пары бутербродов и нескольких горстей черешни отнять работу и доброе имя! Разве это справедливо?

Она села на стул и заплакала.

Дрозг обвел кухню усталым взглядом. На буфете и на ящике с углем стопками лежали его рубашки, Юстина и детская одежда. У окна стоял пустой чемодан. Вероятно, Юста узнала о беде в разгар сборов. Полдка и Петерчек, наверное, заснули еще засветло и ничего не знают, Славко тоже ничего не знает. Все заснули, мечтая о первом далеком путешествии. Утром они узнают, что море за ночь высохло, и им осталась только грязная вонючая лужа в углу двора.

А что осталось ему?

II

Дрозг очнулся от тяжелого сна лишь тогда, когда Славко, высвободившись из его цепких объятий, перебрался на соседнюю кровать. Матери не было, и двухлетний бутуз, обведя растерянными глазенками комнату, в которую сквозь узкие щели в шторах проникали бледно-желтые солнечные лучи, сполз на пол и с ревом побежал на кухню. И хотя Юста неслышно притворила за ним дверь и еще энергичней, чем обычно, утихомиривала Петерчека и Полдку, которые в то утро особенно расшумелись, Дрозг больше не мог уснуть. Перед глазами у него мельтешили обрывки вчерашнего заседания рабочего совета и всего, что последовало за ним. Временами все куда-то исчезало; и тогда он неотрывно смотрел в полумрак, избегая блестящих солнечных полос на стенах и мебели и с тоской вспоминая прошлое. Партизанский отряд, работа в первые послевоенные годы. Лучше б ничего этого не было. Сидел бы он сейчас где-нибудь по соседству на треногом табурете, рядом —