Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

одолевал едва ли до половины, не успевал, заедала текучка, разбираться в длинных периодах и заумных формулировках — времени не хватало. Книги, какие, вероятно, имеет в виду Топлак, романы, повести, стихи, он не читал с тех пор, как бросил школу.

— Я вам дам, — продолжал Топлак, не дожидаясь ответа, — погодите, я вам дам роман, где описывается революция и послереволюционное время в России. Из этого романа вы многое узнаете. Не пугайтесь, он длинный, но когда вы вчитаетесь, вас не оторвешь. — И Топлак вручил ему три тома «Хождения по мукам» Алексея Толстого. — Прочтете, приходите. Видите, сколько у меня книг, только читай.

Дрозг с удивлением взял книги и ушел.

Дома он положил на буфет второй и третий том, первый открыл и стал читать. Отдельные слова были ему знакомы и понятны, но смысл в целом до него не доходил. И потому он обрадовался, когда Юста вырвала у него из рук книгу.

— Читать взялся? И так уж сколько горя от этих твоих книг и газет. Принеси-ка лучше дров и позови детей обедать!

Обед прошел тягостно. Полдка и Петерчек гадали, почему они не едут на море, о котором было столько разговоров, Славко хныкал, обиженный невниманием матери, обычно заставлявшей его есть, и вообще родители были мрачные, сердитые и на их вопросы не отвечали. После обеда дети убежали во двор, Дрозг с Юстой остались в кухне. Читать ему не хотелось, говорить о случившемся тоже; но Юста не могла молчать.

— Петелиниха уже раззвонила на всю улицу. Рибичиха и Рожериха раньше друг друга терпеть не могли, а сегодня утром добрых полчаса судачили во дворе и все кивали на наши окна, Марчичиху, бывало, неделями не слышно, а сегодня вдруг распелась, а уж хохотала! Все смеются над нами. Или в Комитете этого не видят?

— Видят, конечно, видят…

— Если ты будешь сидеть сложа руки, я сама пойду к секретарю или к председателю и скажу им…

— Никуда ты не пойдешь, — вспыхнул Дрозг, выходя из оцепенения. — Слова тут не помогут. И вообще я не хочу…

— Будешь ждать, как теленок на бойне, когда тебя заколют? Дети у тебя, трое детей… Зимой, к твоему сведению, будет четвертый…

— Что ты сказала?!

Еще вчера за эту новость он бы обнял ее, зацеловал, а сейчас стоял перед ней, точно преступник.

— Что ты стоишь, как истукан? Пошевелись, сделай что-нибудь, пойди куда надо! — Юста с силой тряхнула мужа за плечи. — На собраниях ты никогда не прятался в кусты, никому спуску не давал, а теперь своих боишься? На комбинате не один Слак, там есть и Брус, Кобан и другие. В Комитете и в Народном совете у тебя есть военные друзья. Пойди туда, если секретаря робеешь! Только делай что-нибудь! Никаких разговоров, ступай и все!

Дрозгу не хотелось идти к кому-нибудь из бывших сослуживцев; однако, прослонявшись несколько часов по улицам, он смирился с требованием жены и направился к парку. До комбината оставалось каких-нибудь сто шагов, когда из ворот вышли сначала служащие, а вслед за ними высыпали рабочие — кто на велосипеде, кто пешком.

Одни поздоровались с ним, как обычно, другие злорадно ухмыльнулись, двое-трое перешли на другую сторону, иные смотрели на него с сочувствием и замедлили было шаг, но так и не остановились. Один Брус остановился.

— Мы говорили о тебе. Могу сказать, что большинство на твоей стороне.

Дрозг выжидательно посмотрел на Бруса, которого он знал со времен подпольной работы в годы оккупации.

— Конечно, люди боятся говорить открыто, — продолжал Брус. — Однако все согласились потребовать второго чрезвычайного заседания рабочего совета. Кажется, это дошло до Слака, пока исполняющего обязанности директора. Начал вдруг вызывать к себе рабочих. Завтра мы окончательно решим. Тянуть с этим нельзя.

Это было все, что сказал Брус, в котором Дрозг всегда находил опору, шла ли речь об улучшении качества работы или о разрешении какого-нибудь личного дела. И потому его задело, когда тот наспех попрощался. Боится, что их увидят вместе? Или испытывает неловкость оттого, что не смог ничем помочь?

Заплетающимися шагами, с сумятицей в мыслях Дрозг пошел дальше. Возле парка он немного помялся, не решаясь войти, но затем все-таки вошел.

Когда он был здесь в последний раз? Пруд с двумя лебедями он не видел с весны. Тогда они приходили сюда всей семьей. «Завтра опять пойдем». — «Правда, папа?» — «Ну если не завтра, то в воскресенье. Каждое погожее воскресенье будем проводить в парке. Что ты скажешь, Юста?» — «Конечно, все время сидим дома. Я уж и забыла, как на улице». Но они больше не ходили в парк. Почему? По воскресеньям всегда находилось какое-нибудь срочное дело на комбинате или на участках, то надо было выехать на село, то сидеть на собрании. Теперь он каждый день будет водить Славко в парк…

Дрозг ускорил шаг. Лишь на дороге, серпантином поднимавшейся в лесистую гору, он пошел медленнее. Под дубом на вершине горы он остановился. Солнце заливало город ярким светом, вернее, серые крыши трех зданий у парка, ибо других домов и крыш он попросту не видел.

Еще несколько дней прошли в непреоборимой тревоге.

Дома Дрозгу было тяжело из-за бесконечных Юстиных попреков, на улице — из-за насмешливых и злорадных взглядов знакомых и незнакомых людей, но самым страшным было то, что он совершенно не знал, куда себя деть. Сызмальства окунулся он в трудовую жизнь. До сих пор ему вечно не хватало времени, чтоб сделать то, что ему поручили другие или он сам себе поручил. Теперь ему нечем было заполнить свободное время. Раньше дни пролетали быстрее, чем теперь часы. Раньше он вообще не успевал думать о себе, теперь он всюду видел лишь свою беду. Несколько раз принимался он за чтение романа о русской революции, но дальше третьей страницы так и не пошел. Дети — в особенности Славко, так и липли к нему, но теперь он их понимал еще меньше, чем раньше. Он просто места себе не находил, душу жгло горькое сознание собственной никчемности.

Как-то он встретил Бруса.

— Как дела, Брус? — спросил он безразличным тоном, хотя уже не один день искал с ним встречи.

— Сначала все шло хорошо, — раздраженно сказал Брус. — Мы собрали уже двадцать подписей, и тут разнеслось, что Слак будет директором. Все и отступились.

— Слак будет директором?

Это был последний удар.

— Так говорят. Конечно, если рабочий совет спросят…

Не дослушав до конца, Дрозг заторопился домой, но у подъезда вдруг остановился. Он уже хотел было еще побродить по улицам, когда его осенила счастливая мысль.