Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

сапожный инструмент и коробка гвоздей всех размеров, на полу и на полках стояли бы в ожидании его рук десятки пар поношенных мужских, женских и детских башмаков. В тесном помещении, пропахшем свежей кожей, клеем, воском и по́том клиентов, принесших в починку обувь, сидел бы он по десять — двенадцать часов в день, не мороча себе голову тем, как люди устраивают жизнь. Единственной его заботой было бы, чтоб их туфли не пропускали воду и чтоб у ребят зимой не мерзли ноги, и уж, само собой разумеется, чтоб у Юсты всегда было что положить в кастрюлю, а дети были бы обуты-одеты. Занимался бы себе делом, которому научился еще мальчишкой. Все последние годы он без конца чему-нибудь учился. Не успеет привыкнуть к одной работе, как его тут же бросают на другую, пока год тому назад не назначили директором только что созданного комбината, располагавшего к его приходу плохо оборудованными мастерскими и до смешного малым количеством людей. Однако и те немногие, кто работал на комбинате, а также и его создатели, не представляли себе ясно, что они делают. И лишь с его приходом четко определились задачи комбината. «Друг дома» будет принимать заказы на ремонт квартир и на разные другие работы, для которых трудно найти мастеров. Он горячо взялся за дело, отвоевывал новые помещения, открывал мастерскую за мастерской, где купил, а где иными путями добыл станки, нанял квалифицированных рабочих, повысил дисциплину. И только комбинат расцвел, только… Возможно ли такое?

Яркие солнечные лучи с яростно жужжавшими мухами явственно напоминали ему о том, что подобные вопросы излишни. Если б сейчас заснуть, проспать до полудня, до вечера, до завтра!

Около полудня он вошел в кухню.

— Что будешь делать? — спросила Юста, когда он встал посреди кухни.

— Что? — мутные, сонные глаза его остановились на открытом чемодане, в который Славко складывал чурки. — Что? От моря придется отказаться.

— Отняли хорошую работу, теперь и море отнимут! — вздохнула Юста и повернулась к плите, чтоб муж не видел ее слез.

Дрозг взялся за дверную ручку.

— Ты куда? — крикнула Юста. — Скоро будем обедать.

— Не хочу.

На лестнице никого не было. Дрозг стремительно слетел вниз и тенью проскользнул в парадное. Но на улице ему то и дело попадались знакомые. Одни, здороваясь с ним, ехидно подчеркивали «директор», другие отворачивались, чтоб вообще не здороваться.

Служащая в «Путнике», у которой он оформлял поездку на море, ничуть не удивилась его отказу. Вычеркнув его из списка, она с легкой усмешкой сказала: «Понятно», и тут же объяснила, что проездные билеты возврату не подлежат.

Медленно возвращался он домой по разогретым улицам, на которых царила послеполуденная суматоха. Продавцы запирали магазины, последние покупатели спешили домой или на поезд. Детвора шумными стайками устремлялась к реке. У каждого была своя цель, только у него впервые в жизни не было ни дела, ни цели.

У самого дома его догнал Топлак.

— Здравствуйте, товарищ Дрозг. Говорят, у вас крупные неприятности.

Дрозг испытующе посмотрел на пожилого соседа. Но в глазах Топлака не было ни насмешки, ни осуждения. Он взял себя в руки и довольно путано и сумбурно рассказал все, что с ним стряслось. Последние слова он договаривал уже в подъезде. Топлак все время молчал, а потом неожиданно пригласил его к себе.

Топлак жил со старшей сестрой Миленой, которую редко кто видел или слышал. Болтали, что он был женат и что жена его в войну сбежала с итальянским офицером, забрав с собой восьмилетнюю дочь. Ни Топлак, ни его сестра, приехавшие сюда три-четыре года назад с Доленьского, никогда об этом не говорили. Это были тихие, неразговорчивые люди, многие женщины в доме считали их гордецами, а Рожериха даже одно время называла их не иначе, как затаившейся контрой. Дрозг тоже относился к ним с недоверием, пока не узнал, что эти подозрения совершенно не основательны. И брат и сестра принимали участие в добровольных работах, не ворчали из-за плохого снабжения; Милена, правда, по воскресеньям ходила к мессе, но народную власть не ругала. Однако особенные симпатии у Дрозга Топлак снискал тем, что, несмотря на разницу в образовании, не кичился перед ним, разговаривал как с равным, уважительно, как, впрочем он разговаривал со всеми, и тщательно обрабатывал свою клумбу в коллективном саду.

— Люди у нас, — сказал Топлак, предложив Дрозгу стул, — легко впадают в крайности. Правда, экономические злоупотребления наносят нам большой ущерб, материальный и моральный, однако ж нельзя из-за этого терять голову и чувство меры. Это во-первых, а во-вторых, есть у нас, к сожалению, любители всякое дело обернуть себе на пользу. Думаю, что и ваш случай объясняется и тем и другим: нетерпимость и опрометчивость в сочетании с использованием создавшегося положения в корыстных целях.

— Что вы мне посоветуете, товарищ Топлак?

Дрозг, из года в год объяснявший на собраниях внутреннюю и внешнюю политику, теперь сам просил совета.

— Тут трудно советовать. — Геодезист немного помолчал. — Мы сделали лишь первый шаг в социализм, перед нами еще долгий, трудный и извилистый путь…

Дрозг, привыкший к прямолинейным объяснениям партийных и прочих ответственных работников, чьи слова он потом еще прямолинейнее пересказывал на уличных митингах, с недоверием слушал геодезиста, на лице которого нелегкая жизнь оставила печать зрелой мужественности, трезвой рассудительности и доброжелательства. Когда Топлак кончил, приведя в заключение несколько убедительных примеров, Дрозг уже спросил с полным доверием:

— И что же мне теперь делать?

— Если б рабочие на вашем комбинате были посмелее, вчерашнее решение никогда бы не состоялось. Я убежден, что через год-два такое станет невозможным. Обратиться к высшим властям? Какой смысл? Ведь они сами заранее одобрили решение рабочего совета, а может быть, даже и подсказали его, и посему вполне искренне полагают, что решение хорошо продумано, объективно взвешено и политически оправдано.

— А если пойти к секретарю? — спросил Дрозг скорее самого себя, нежели Топлака.

— Думаете, секретарь непогрешим? И если, как вы подозреваете, без его участия тут не обошлось, то только ради сохранения престижа, насколько я его знаю, он оставит все как есть, даже если поймет, что поторопился. — Топлак мягко улыбнулся. — А вы на уличных митингах отказались бы от своих слов, если бы вам доказали, что вы неправы?

Дрозг встал.

— Подождите! Я могу кое-что сделать для вас. — Он подошел к книжной полке. — Я дам вам что-нибудь почитать. Чтение в таких случаях — лучшее лекарство. Вы любите читать?

Любит ли он читать? После освобождения он читал политические и экономические брошюры и журналы, держал в руках кое-что из научно-марксистской литературы, но