Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

— Что разгонять?

— Кооператив, что еще. Помнишь, как ты наверху, у Пукла, стучал кулаком по столу? С перепугу мужики и повалили в кооператив. Потом у нас агитировал, и мне пришлось вступить, а вы в районе нажали на наших, чтоб меня выбрали председателем.

— Мы добра желали кооперативу и тебе. Разве ваш кооператив не богаче других?

— Богаче. Первое время все шло вкривь и вкось, в прошлом году кое-как наладилось, в этом, пожалуй, был бы и прибыток, не возьмись вы сами нас разгонять.

— Кто сказал, что мы разгоняем крепкие кооперативы? Крепкие останутся.

— Как бы не так! Наши уже все пронюхали. Какой дурак останется, ежели знает, что без кооператива ему лучше. Как пить дать, развалится. А виноваты вы, потому как очень уж охочи до всяких новшеств.

— Причем здесь я? — горько усмехнулся Дрозг.

— А кто же, как не ты? — резко возразил брат. — Кто говорил у Пукла и повсюду, где тебя должны были слушать: «Кто добром не пойдет в кооператив, того силой заставим!» Ты здешний, тебе верили и послушались, а теперь ругают на чем свет стоит. Погоди, еще сам услышишь.

В тот же день, едва он показался наверху в деревне, как на него набросился самый зажиточный крестьянин Гричар.

— Хоронить приехал?

— Вы сами создали кооператив, вы хозяева…

— Сами? Еще скажешь: просили у вас разрешение! Правда, мы хозяева. — И увесисто кончил: — Мы и похороним.

Фалентечиха, краснощекая толстуха, муж которой незадолго до конца войны уехал в Германию и не вернулся, выбежала на дорогу.

— Он еще имеет наглость показываться нам на глаза! — кричала она. — Из-за твоей болтовни я заколола и распродала скот, из-за тебя мы пролили столько слез, сколько наши прадеды за всю жизнь при турках не проливали. «Я не желаю вам плохого, соседи. Вступайте в кооператив, вам же будет лучше!» Свистун! Хорошо было там, где не было Дрозгов, пугающих госбезопасностью, милицией и налогами.

Тщетно пытался Дрозг успокоить разъяренную бабу. На ее крик сбежалась вся деревня.

— Дрозги давно уже подкапываются под крестьян! — неслось из толпы.

— Если не стоишь у них над душой, ничего не делают, только жрать горазды!

— После войны пролезли в командиры!

— Вот и докомандовались!

Дрозгу не оставалось ничего другого, как вернуться к ребятам на речку.

— Здорово досталось? — смеялся вечером Миха. — Однако им хорошо говорить, а что делать мне? Сам знаешь, как было первые годы: гнул спину от зари до зари, а в завтрашнем дне уверен не был. Теперь, когда кооператив окреп, можно было бы жить. Но и тому конец придет. Кулак и середняк заберут свой скот и машины, а что будет с нами, бедняками? Будет еще хуже, чем до войны, В батраки и в те не наймешься, меня-то уж точно не возьмут.

В словах брата Дрозг улавливал еще кое-что: разве ты сам не видишь, что не вовремя приехал?

— Лучше нам вернуться в город, — сказал Дрозг жене, когда дом погрузился в тишину летней ночи.

— Чтоб над нами весь дом смеялся? — уперлась Юста. — И сколько мы привезли с собой! Мы не их хлеб едим, и вообще мы приехали не к ним, а к отцу. Поживем до конца месяца!

Дрозг знал, что жену не переупрямить. Здесь ему было еще неприятнее, чем в городе. В крестьянском вопросе у него никогда не было ясности. Правда, несколько лет тому назад он с пеной у рта ратовал за кооператив, и не только потому, что партия послала его сюда, в родные края. Речи, которые он слышал, а также газетные передовицы, которые он усердно читал, убедили его в том, что сельскохозяйственные кооперативы смогут поднять сельское хозяйство и построить социализм в деревне. В низкой производительности кооперативов в последние годы он, вслед за газетами, винил кулачество, духовенство и вообще мировую реакцию. А когда несколько месяцев тому назад прочел новые директивы, предлагавшие положить конец насильственному насаждению сельскохозяйственных кооперативов, он не поверил своим глазам, как до этого не верил своим ушам, когда секретарь начал излагать новые директивы с той же убежденностью, с какой некогда превозносил прежние. Но раз указания пришли сверху, он их принял безоговорочно и даже искренне поверил в то, что пора кончать со старыми методами работы на деревне, которые зиждятся прежде всего на насилии, что кооперирование не отменяется, но проводить его нужно путем свободного волеизъявления самих крестьян. Но он не особенно вникал в крестьянские проблемы, слишком много работы было на комбинате. Однако что-то изменилось. Но когда? Как же он это проглядел? Поначалу все было так ясно и просто. Еще яснее было в партизанах: каждый знал, кто враг и как ему надлежит поступать с ним. Сразу после освобождения все стало намного сложнее, чем думали партизаны, когда говорили о будущей послевоенной жизни, и тем не менее каждый ясно себе представлял свой долг. Потом, как удар обухом по голове, история с Советским Союзом. Многие тогда отшатнулись, он удержался, ничто не могло поколебать его безраздельной преданности и веры тем, кто указывал ему путь еще с первых дней его подпольной работы.

Теперь его вышибло из седла. Несколько дней одиноко бродил он по лесу, избегал встреч с крестьянами, даже с братом и невесткой.

В одно прекрасное утро дети снова потащили его на речку. Сперва он отмахивался, но в конце концов детская непосредственность и беспечность смягчили его сердце. Он взял нож и смастерил Петерчеку мельницу. В кругу счастливой детворы он как бы вновь переживал свое далекое детство. Нужду и черные дни память не сохранила, перед ним вставали блаженные часы на пастбище, на речке, наверху в деревне и в школе. И он не мог не признать, что те годы были в его жизни лучшими.

— Дядя, мне тоже сделайте! — попросил Ванч, старший сын Михи, когда заработала мельница Петерчека.

— Тебе я сделаю трещотку!

Дети буквально не отходили от него. Через два дня трещотку насадили на длинный шест, и Дрозг приладил ее на самой высокой груше. Под напором ветра трещотка трещала.

В Дрозге начало что-то оттаивать. Многие годы подряд на все вокруг да и на самого себя он смотрел в свете сиюминутных политических и хозяйственных задач или каких-то далеких целей, уходящих в туманное будущее. Теперь он снова часами сидел на речке, любуясь перекатывающимися через камни волнами, солнцем, склонами, прислушиваясь к вечному шуму воды и к треску колотушки. А то уводил ребят наверх, в березовую рощу, и, пока они лазили по деревьям и играли, он лежал в папоротнике и бездумно, с