Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

их обмыть и обстирать, испечь хлеб, а иногда сварить обед или ужин. Но, как правило, они хозяйничали сами. Когда Корню становилось особенно одиноко и тошно, он шел в корчму и напивался. Дома потом он без умолку болтал, но его бессвязная речь, как и сам голос, вызывали у Ивана отвращение, и он попросту молчал, когда отец пытался с ним заговорить. Назавтра Корень бывал молчаливее прежнего, а если и говорил, то еще резче, чем обычно.

В восемнадцать лет Иван решил уйти в город. К тому времени они с отцом стали настолько чужими друг другу, что он даже не сказал ему о своем решении. Они встретились в дверях. В руках у Ивана был сундучок.

— Иду в город, на заработки, — сказал он. — Не могу больше жить дома.

У Корня защемило сердце. Он испуганно посмотрел на сына, но нужное слово так и не сошло с его языка.

— Ступай, ежели думаешь, что чужие люди тебе усыплют дорогу розами.

С тех пор они виделись только три раза. Два раза Иван приходил проведать отца. Но на другой же день уходил, потому что за все время они обменивались лишь несколькими малозначащими словами. В третий раз он пришел, когда была война, и пришел не просто проведать.

— Пришел посмотреть, как вы тут живете, — сказал он смущенно.

— Когда обратно? — спросил Корень. Он хотел сказать: «Ты ведь завтра не уйдешь от меня, как всегда». Ему так хотелось, чтоб сын побыл подольше, но сказать об этом он все-таки не сумел. Голос у него был пустой и жесткий, словно он гнал его из дому.

— Не бойтесь — сказал Иван. — Я завтра уйду.

У Корня похолодело под ложечкой от того, что сын неправильно его понял. Однако не в его привычках было исправлять свои слова. Зато он сделал такое, чего никогда не делал. Посидев немного, он встал, вышел в сад и вскоре вернулся с полной корзиной яблок.

— Яблоки поспели, таких хороших давно не было. Ты их раньше любил.

Наутро Иван ушел. Но ушел не по той дороге, что вела в город, а по той, что вела в лес. С тех пор у старого Корня всегда сжималось сердце, когда он слышал в лесу перестрелку, ибо в глубине души, как и в прежние времена, у него все еще таилось желание протянуть руку и погладить Ивана по взлохмаченной голове.

Он долго сидел за столом, чувствуя смертельную усталость. Но это была не физическая усталость, ведь за весь день он не сделал ни одного путного дела. На душе была такая тяжесть, словно он долго-долго нес тяжелую ношу, а сейчас сидел и отдыхал, не снимая ноши. Ему не хотелось додумывать свои мысли до конца, и потому они бежали одна за другой и пропадали, уходя в забвение.

Послышался топот кованых башмаков, и сразу затем кто-то открыл дверь. Корень поднял глаза — на пороге, переминаясь с ноги на ногу, стоял сосед.

— Я знал, что ты еще не лег, вот и пришел словом перемолвиться. В трудную минуту нельзя замыкаться в себе, но и помощи искать у людей опасно.

Старый Корень смотрел на него со страхом.

— А как ты узнал, что я еще не лег? — спросил он после долгого молчания.

— Щель у тебя в окне, свет виден.

Старик встал и поправил занавеску.

— В последний раз у Еринчеков стреляли, потому что окно было плохо занавешено, — сказал он. — Совсем озверели.

— А сегодня утром стреляли на Планине. Слышал?

— Каждый день стреляют. То на железной дороге, то на шоссе, то еще где. Собственной тени боятся.

— Сегодня была настоящая битва, на Планине бились с партизанами, — сказал сосед значительным тоном.

Корень забеспокоился, однако ничего не сказал. И сосед замялся, не находя слов.

— Днем был я на Планине, на твоей делянке… — наконец заговорил он. — Совсем забросил ты свой лес. Полно сушняка, да и вырубят его того гляди… Мне бы такой лесок.

Корень снова промолчал, хотя предложение соседа пришлось ему не по нраву.

— Собака была со мной, — продолжал сосед. — Носится она вокруг кривого бука и все лает. Ну, думаю, здесь что-то неладно, и пошел посмотреть. Раздвинул кусты, а там ваш Янез лежит. Немцы его в плен взяли, а он бежал. Сейчас лежит там раненый.

«Раненый», — заныло в груди у Корня, но ни один мускул на его лице не дрогнул.

— И он велел тебе сходить ко мне и рассказать? — спросил он после долгого размышления. — Когда уходил в лес, меня не спрашивал, даже не сказал, куда идет.

— Нет, — возразил сосед. — Он сказал: ежели ты человек, то молчи, что видел меня. Я ранен, и меня убьют, как собаку, коли найдут.

Корню тоже хотелось сказать: «Ежели ты человек, то молчи». Но, поразмыслив, решил, что это ни к чему. Ежели он человек, он и так будет молчать, а ежели нет, то, проси не проси, все равно выдаст.

— Я думаю, тебе надо знать, — сказал сосед. — Нельзя бросить в лесу раненого человека.

— Ты его первый нашел, а сделать ничего не сделал, — твердо ответил Корень. — Теперь ты вспомнил, что я ему отец. А я уж сколько времени ему не отец. Когда он мне больше всего был нужен, он ушел в город, не посмотрев на меня. И в лес ушел, не спросись меня. А теперь мне дом сожгут из-за него?

— Я думал… — забормотал сосед. На лице его и во всем поведении было написано смущение. Вдруг он встал и начал прощаться: — Поздно уже, пора домой.

Старый Корень остался один. Неподвижно сидел он за столом, бездумно глядя перед собой. В комнате становилось все темнее — керосин в лампе догорал, и фитиль превращался в большой огарок. Наконец пламя несколько раз взвилось кверху — как человек, прогоняющий смерть, и угасло. Тогда старый Корень пошел спать.

— Завтра пойду в лес, — бурчал он, — не то хворост весь растащат. И ничего не сказал, чертяка.

Спал он плохо и встал в четвертом часу. Напоив коров и задав им корм, он запряг их и, отыскав на чердаке большой мешок, набил его сеном. Потом в большую бутылку налил воды, в маленькую — водки, взял каравай хлеба и колбасу и все это сунул в сено. Затем, спохватившись, вернулся в дом, нашел чистую полотняную простыню и тоже запихнул в сено. Но пускаться в дорогу он не мог — еще не было пяти. Даже и в пять опасно, всякому покажется подозрительным, что он тронулся в путь сразу после комендантского часа. Еще подумают: «Похоже,