Маяки Сахалина - Максим Привезенцев

жёсткой, как кора, и отлила синевой, как лужа на рассвете.

Медведь взвыл и кинулся за Лисицей.

Та побежала вдоль пади, перескочила ручей, влетела в пустую рыбачью избушку.

В избе – очаг, на шестке коптятся сети.

Лисица – прыг! – через огонь.

Дым ударил в морду.

Она чихнула – пфу! – нос и лоб влегли сажей.

Медведь в дверь – бух! – да не полез через огонь: жар обжёг усы, шерсть затрещала.

Лисица выскочила в подпорожек, проскочила щель и ушла в кусты, оставив в избе чёрный след носом по косяку.

С тех пор у Медведя на загривке – синяя полоса:

смола держит рассвет крепче волоса.

А у Лисицы на морде – копоть, не оттирается:

где прыгала через чужой огонь, там и легла.

Вот почему, если утром смотришь на медвежью спину – видишь узкую синюю жилу,

а если глянешь на лисицу у костра – видишь тёмный след над носом.

Так и говорят.

ХАУКИ – Поиски Сердца Шторма

Я – Синий Медведь. В ту зиму шторм сбил мне дыхание.

Я дышал неровно, как лодка на встречной волне.

Я потерял меру шага и сна.

Тогда я пошёл искать Сердце Шторма.

Я шёл два дня – три дня.

По каменным косам, по мокрым падям.

Слева – сопки, справа – море.

Впереди – свет, что дышит: раз – два – три – молчит.

Это маяк на мысе. Дом света. В его печи живёт огонь.

Я вошёл в пустую комнату у подножья.

Нашёл сухую палочку – обстругал когтем, согнул стружки – инау.

Капнул рыбий жир на завитки, поставил у печи.

Поклонился:

«Бог огня, бог жилища, хозяин света, возьми дар.

Верни мне меру: чтобы шаг совпадал с дыханием, а дыхание – с волной».

Огонь шевельнулся. На мгновение стало теплее.

Я вышел к кромке воды.

Шторм поднялся, туманник пошёл: ууу – ууу – ууу, как далекий зверь.

Я сказал себе: раз – два – три – молчи.

Первое испытание – лёд

Наступила ночь льда. Лёд сошёл к берегу, ломился.

Я пробовал кромку ломом-корягой: котопо-то́но, котопо-то́но.

Шаг – вдох, шаг – вдох. Раз – два – три – молчи.

Лёд трещал: крах – крах, сжимал лапы холодом.

Я не искал нору, не возвращался к островку.

Я шёл по звуку коряги – котопо-то́но – и по счёту в груди.

К утру лёд сел. Дыхание стало ровнее на один удар.

Второе испытание – тьма

Пришла тьма без луны. Туман лёг на море и на камни.

Туманник тянул: ууу – ууу – ууу. Между его вздохами – пустота.

Я слушал пустоту. В ней помещалось: раз – два – три – молчи.

Ворон кричал где-то в вышине, как нож по кости.

Я не отвечал. Я держал меру тьмы.

К рассвету пустота стала шире: в неё свободно легло ещё три вздоха.

Третье испытание – голод

Три дня – без рыбы, без ягод, без сна.

Запах сети резал ноздри, в лужах бил хвостом кижуч.

Я прошёл мимо, не глядя.

Голод шелестел внутри, как сухие ламинарии.

Я считал: раз – два – три – молчи.

На третьи сутки в груди стало пусто и светло,

как в сухой печи перед огнём.

Тогда пришёл Хозяин Бури.

Он не вышел из волны и не сошёл с неба.

Он был там, где кончается звук и начинается пауза.

Он сказал без слов: «Дай место моему сердцу».

Я положил ладонь на грудь и слушал:

ууу – тянет туманник; котопо-то́но – рубит ветер; крах – ломится лёд.

Между ними – тишина. В тишине – три счёта.

Сердце Шторма легло во впадину между звуками.

Я вернулся в дом света. В печи шевельнулся огонь.

Я взял своё инау, провёл стружкой по горлу и грудной кости —

от яремной ямки до сердца.

Тепло вошло туда, где прежде сбивалось дыхание.

Я дышал: раз – два – три – молчи.

Свет маяка шёл так же: три мерцающих удара – и темнота, как вдох до дна.

Я шёл назад два дня – три дня.

Лёд не пугал, тьма не путала, голод не командовал.

Всё стало ложиться в меру: шаг – к счёту, счёт – к волне, волна – к свету.

С тех пор, когда поднимается непогода у маяка,

стоит слушать не вой, а тишину между ударами звука.

Там живёт ритм: раз – два – три – молчи.

Кто держит его – выходит из шторма к берегу;

кто отвечает воем на вой – уходит глубже в ночь.

Так говорят у мыса:

сердце бури не громко бьётся – оно лежит в паузе.

А дар, отданный огню, возвращается мерой дыхания.

ИСТОРИЯ О ДУХАХ – Синий Медведь и Женщина-Волна

Говорят, в те времена, когда отливы приходили без знака,

а у каждой косы был свой запах,

Синий Медведь вышел к морю на утреннем отливе.

Вода ушла далеко, галька звенела под лапами.

Из полосы мокрого песка вышла Женщина-Волна:

кожа её блестела солью, волосы тянулись водорослями.

– Положи меня у огня, – сказала она. – Я замёрзла без воды.

До прилива дай место у очага.

Синий Медведь кивнул.

Он обстругал палочку – инау, смазал стружки рыбьим жиром и воткнул у порога избушки.

Поклонился дому и огню:

– Хозяин жилища, Праматерь Огня, пустите гостью. Я отвечаю за неё.

Он разложил жар, подвинул полено.

Женщина-Волна села к огню.

С неё стекала вода – шлёп – на земляной пол; огонь шипел – шшш;

пар поднимался к потолку.

Она сорвала с себя прядь водорослей, тяжёлую, тёмную.

– Это мои волосы, – сказала она. – Суши. Но осторожно. Я не люблю дым.

Дальше они жили вместе, пока луна стояла на ущербе.

Каждый вечер Женщина-Волна мыла его шкуру.

Она брала пригоршню пены и втирала в загривок, в бока, за ушами.

Шерсть становилась гладкой, как мокрый валун, пахла морем.

Каждый раз Медведь дрожал от холода, хотя огонь был близко.

Тепло уходило