Маяки Сахалина - Максим Привезенцев

– Хорошей вам, – сказала она.

Улыбнулась чуть в сторону.

– В низине дорогу развезло дождём. Не торопитесь.

Никто и не спешил. По плану – возвращение вдоль берега к Лопатинскому маяку, базовый лагерь, погрузка мотоциклов и дорога в Южно-Сахалинск.

Завтра у ребят – отдых. У меня – встреча с Самариным, знатоком маяков. А послезавтра – финальные башни восточного побережья: Корсаковский, Тонин, Анива.

И, если повезёт, встреча с внучкой Пилсудского в Новиково, о которой мне поведал Самарин в переписке.

Собирались медленно. Будто вместе с вещами упаковывали пережитое.

Дворняга стояла рядом, чесала ухо о перила, проверяла, всё ли мы сделали, как надо.

Лёха отставил миску, сел и смотрел.

Всё застыло. Даже чайник на кухне Тамары Семёновны молчал. Воздух прозрачный. Иногда кажется: день будет лёгким. Иногда это правда.

Мы шли клином вдоль залитого солнцем берега. Песок хлестал по зеркалам, свет дробился на шлемах. Всё свелось к трём вещам: направление, импульс, ветер. Остальное растворил адреналин.

Каждый бугор – проверка: готов ли ты быть живым полностью. Подвеска стонала, но держала. В наушниках – гитары, ритм, AC/DC.

Шестьдесят километров пролетели как один. Пейзаж подсказал: мы почти приехали. Тело ещё ехало, а в голове уже шёл монтаж пути.

Песок стал мягче. Тормоза – тише. Даже байк рычал не так усердно, будто знал: трудное позади. С пляжа дорога ушла в лес. Тропа вывела на поле – густое, изумрудное от высокой травы.

Впереди показался Лопатинский маяк. Стоял во весь рост, сверкая линзой на солнце.

Внизу парни разбирали лагерь. Завидев нас, махнули руками. До финиша – метров триста.

Я расслабился. Сбился с траектории Аркана, съехал ближе к морю. Полулёжа в седле, махнул в ответ.

Свет заливал пляж и башню. Казалось, даже природа улыбалась.

«Всё. Мы дома», – мелькнуло в голове.

И вдруг – темнота.

Не провал. Не страх.

Просто – обрыв.

Как если бы кто-то одним щелчком выключил звук, свет и гравитацию.

Я собирал это позже, по словам тех, кто ехал за мной.

Говорят, я обернулся, смотрел на маяк, на море.

И в этот момент колесо врезалось в колею от лесовоза.

Мотоцикл клюнул вниз. Меня подбросило. Удар о бруствер. Забрало шлема – в ключицу.

Очнулся – было жарко. Но не от солнца. Плечо пылало, будто туда влили кипяток.

Я пытался дышать. Но воздух цеплялся за кости.

Что-то внутри разошлось и не собиралось обратно.

Рядом были парни. Аркан присел, молча осмотрел руку, висящую, как чужая.

На лице – спокойствие.

– Плечо, – сказал он наконец. – Или ключица.

Я смог только кивнуть.

– Проклятье черепа кита, – хмыкнул Аркан. – Всё-таки настигло.

Потом пришёл адреналин. Резкий, как алкоголь в горле.

На нём я дотащил себя до лагеря – молча, стиснув зубы.

Там Костя и Никита поймали меня, как падающего. Усадили на стул. Без слов.

Паша собрал кальян – спокойно, точно, будто дым мог смягчить ад в плече.

Поснов вколол обезболивающее.

Лекарство пошло в кровь, но щелчок уже случился.

Где-то в кости. И в чём-то глубже.

Как будто выдернули штырь, на котором держалось всё: темп, контроль, уверенность.

Экспедиция, которую я вёл вперёд, теперь тащила меня.

Я больше не рулевой.

Я – пассажир. Или свидетель.

Обидно. И больно.

Хотя, может быть, именно эта боль и есть начало настоящего.

Парни созвонились с главным травматологом Южно-Сахалинска. Договорились: он меня примет. Я шёл к машине, держась за плечо – не столько от боли, сколько поддерживая себя после проигрыша. Так это ощущалось.

Как мы доехали, не помню. Только туман, ровная полоса дороги и редкие вспышки воспоминаний, как кадры старой киноплёнки. Обрывки событий, склеенные чем-то вроде боли и упрямства.

Госпитальный коридор пахнул на меня семидесятыми. Теми, в которых я давно не жил и куда не собирался возвращаться. Но вот оно, приёмное отделение Южно-Сахалинской горбольницы. Плитка изменилась, стены перекрасили в другой цвет, но запах остался.

Я держался за плечо и думал, что это déjà vu. Почти полвека назад я лежал здесь с корью. В детстве мир делился на тех, кто ещё не болел, и тех, кто уже был в инфекционке. Болеть было страшно и одновременно торжественно: ты становился взрослым, заслуживал жалости и права на компот в постель.

Тогда врачи казались старыми. Они ходили, как хранители секретов, говорили тихо, пахли йодом и чем-то непонятным, – может, вечностью. Они были как маяки: молчаливые, светящие, стоящие на одном месте, пока ты дрейфуешь в лихорадке. Я помню одного – в очках, с лысиной и взглядом, как у людей, которые уже проводили сотни через границу болезни и здоровья. Он говорил со мной не как с ребёнком, а как с человеком на переходе между мирами: «Ты проболеешь и будешь другим. Не лучше, просто другим».

И вот я снова здесь. Только теперь я взрослый. А врачи – молодые. Слишком быстрые. Слишком бодрые. Даже жалко: они ещё не знают, что станут маяками для кого-то. Что однажды человек с переломом ключицы запомнит их не за диагноз, а за интонацию.

Оформляли быстро. Боль отвлекала, но внутри было странное чувство – будто я прошёл круг. Будто я – тот же мальчик с корью, только с бородой и сломанной географией тела. И вместо лихорадки – рёв мотоцикла, вместо сиропа – морфин, а вместо мамы – пустой коридор, где звучит только эхо шагов.

Может быть, именно это и есть маяк. Не здание. Не огонь. А место, в которое ты возвращаешься – не по доброй воле, а по кругу. И если тогда я думал, что боль – катастрофа, то теперь понял: боль – это якорь. Она удерживает тебя в настоящем, когда прошлое слишком ярко горит.

– В целом мотосезон для вас завершён, – сказал врач. – Сегодня госпитализация. В понедельник – операция. В среду – выписка, если всё пойдёт штатно.

Он говорил ровно, без нажима.

– Других вариантов нет? – спросил я.

– Есть, – отозвался он тем же тоном. – Терпеть. Ездить пассажиром. Вернётесь в Москву и прооперируйтесь там. Но я бы не советовал.

Он замолчал. И я понял: больше ничего не будет. Ни приговоров, ни утешений. Выбор – за мной. Из травматологии мы поехали в отель. За ужином о ключице не говорили. Ели, шутили, как будто ничего не произошло. Я сидел чуть в стороне, курил сигару. Она не снимала боль, но отвлекала.

Аркан повернулся ко мне и громко, чтобы все услышали, спросил:

– Ну что, всё ещё не