Маяки Сахалина - Максим Привезенцев

Мы шагнули в лес и загадали будущее.

Сигара догорела. Ветер стих. Камни скрылись в волнах. Море дышало под нами.

Мысли растворялись в ветре и уходили в океан – как судьба Лаперуза. Французский мореплаватель в XVIII веке исследовал эти воды и назвал мыс именем своего генерала – Луи-Бальбес де Крильона.

– А вы знали, что если бросить камень с Крильона в пролив Лаперуза и загадать желание, оно сбудется? – Андрей подмигнул. – Моё сбылось.

– Что загадали? – спросил Никита.

– Не скажу. Кто помнит – тот теряет.

Мы переглянулись. Камешек с глухим щелчком ушёл в море. За ним полетели другие.

– И каково это – жить на краю света, вдали от всех? – спросил кто-то.

Андрей пожал плечами:

– Если по доброй воле – почему бы и нет? Край – это не предел. Это шанс. Дойти и остаться. Не каждый может. Но если решился – придётся встретить себя. Без оправданий, без витрин. Мы с Мариной были готовы.

Он посмотрел на жену и улыбнулся. Она смутилась и промолчала.

Мы спустились. Попрощались с маячниками. Уже собирались уезжать, как Аркан остановился:

– Ну что, возвращаемся? Или глянем фортификации?

Все были за фортификации. Один Володя упёрся. Вид у него был такой, что даже усталые парни рядом казались артистами цирка дю Солей.

– Я что-то неважно себя чувствую, – признался он.

Решили так: группа уходит на гору, он – вдоль берега, в лагерь. Пожелали удачи. Он поехал обратно.

Тропа вела между остовов укреплений. Ржавые пушки глядели в море, будто всё ещё ждали команды «Пли!» – команды, которой уже некому отдать. Когда-то это были стратегические точки. Теперь – лишь следы в бамбуке. Земля когда-то гудела от шагов солдат. Теперь молчит.

– Крильон – как забытый учебник истории: страницы рваные, а текст читается. Тут всё намешано: японские казармы, русские гарнизоны, могилы, – сказал Костя почти шёпотом.

На полпути к старым фортификациям – военная часть. Настоящая, действующая. Несколько солдат на дежурстве. Сдержанные. Смотрели прямо, без опаски. Мотоциклы заинтересовали сразу – спрашивали, удивлялись.

Старший – сухой, обветренный. В гражданке. Голос ровный. Термос в руке.

– Тут сурово, – сказал. – Иногда кажется, что дальше – уже не мир. Приказы сюда доходят редко. Только море и ветер.

– На краю света даже мысли звучат иначе, – сказал я.

– Верно. – Он посмотрел в сторону берега. – О, а хлеба не хотите? Сами пекли.

Мы переглянулись. Один из бойцов метнулся и вскоре вернулся с тёплой буханкой, завернутой в чистую ткань.

– Наш, с базы, – сказал старший не без гордости. – У нас своя пекарня. Возьмите. В дороге пригодится.

Хлеб был живой – тёплый, хрустящий, пахнущий домом.

Распрощавшись с солдатами, мы двинулись дальше по побережью. Удивительно: несмотря на границы и войны, несмотря на смену эпох и режимов, люди на этом мысе оставались частью одного большого мира.

Мы продолжили путь через фортификационную зону. Здесь всюду виднелись следы старых сооружений: командные пункты, наблюдательные посты, бетонные орудийные лафеты. На фоне зелёного бамбука они выглядели как незажившие ожоги, оставленные эпохами. Камень не хотел их принимать. Земля ещё не простила их присутствия. Тишина в амбразурах была не пустой, а недоговорённой.

Бамбук здесь рос выше человеческого роста. Приходилось вставать на подножку мотоцикла, тянуться, чтобы разглядеть хоть что-то дальше вытянутой руки. Мы медленно съезжались с разных сторон к вершине плато, где среди зелёного моря проступала старая бетонная плита – квадратная, с трещинами, покрытая мхом. Она напоминала синтоистский камень. Будто духи когда-то были здесь, но ушли, не оставив даже иероглифа.

Последним выехал Поснов.

Появился внезапно, тяжело, на своём квадроцикле, будто выруливал не с поля, а из-под земли. Остановился. Слез. Был бледен, как мука.

– Ё@ вашу… – выдохнул он. – Земляные осы. Прямо под колёсами. Несколько ужалили.

Держался за шею. Пауза.

– Не ссыте. Сейчас супрастин вколю. Пройдёт.

Открыл задний кофр. Смотрел внутрь долго. Слишком долго.

– Бл@дь… на базе оставил аптечку.

Мы замерли. Цой достал телефон.

– Костя, звони в часть. Я звоню маячнику. Узнаем, у кого есть супрастин.

Говорили коротко, чётко, как на дежурстве. А Поснов уже лёг на бетон – спокойно, без жеста. Просто сел, потом лёг. Закрыл глаза.

Дыхание стало редким. Стояли рядом. У него пульс падал. У нас – рос. Руки потели. Челюсти сводило.

Цой оторвал телефон от уха.

– Есть. У маячника. Мчу.

Мотоцикл взревел, прыгнул в бамбук и исчез. Никто не ожидал: тихий Цой вдруг рванул, как гонщик «мотоджипи».

Мы остались. Поснов лежал. Бетон под ним был сухой и холодный. Время потекло иначе. Минут через пятнадцать прорезал рёв. Мотоцикл вылетел из бамбука. Цой не успел сбросить скорость и наскочил прямо на Поснова. Колесо ударило в ногу. Мотоцикл завалился, но Цой спрыгнул, выхватывая аптечку.

Первый укол. Мы молчали. Дышали, будто за него.

Второй. Пауза. Вдох. Его.

Поснов открыл глаза, как из-под воды. Медленно. Поморгал. Сел. Потянулся за бутылкой воды. Сделал глоток.

– Ни@уя себе был приход, – сказал он.

Мы не смеялись. Молчание стало общей кожей. Ветер качал бамбук.

У края плиты открылась старая конструкция. Платформа без стен. Когда-то здесь стоял радар или казарма. Камень треснул, но держался. Как и Поснов.

Японцы. Советские. Другие. Все приходили сюда удержать край. Отстроить бетонную защиту от небытия. Но что они защищали, кроме пустоты?

Человека может убить оса. Не ракета, не враг, не буря. Просто оса. Из травы. Из-под колеса. Напоминание: грань тоньше иглы.

Порыв ветра ударил в спину. Жизнь хрупка. Ни бамбук, ни бетон не сделают неуязвимым. Один шаг – и ты уже воспоминание.

Когда Поснов смог подняться, мы молча собрались. Дорога назад казалась мягче. Мыс, удостоверившись, что урок усвоен, позволил уйти.

На полпути к базе нас ждал сюрприз: Володя сидел на валуне рядом с мотоциклом, сгорбленный.

Мы бы и не заметили его, если бы Костя, шедший первым, не рванул тормозами и не крикнул:

– Глянь-ка, кого море на берег вынесло.

Володя поднял голову, натужно улыбнулся:

– Ну наконец-то. Я уж думал, вы там остались.

– Ты чего тут один? – спросил я, стараясь не усмехнуться.

– Мот заглох, – выдал Володя с деланной бодростью. Но мы видели: он вымотан. И что-то ещё с ним происходило, будто он за это время успел постареть.

– Не заглох, а отхряс, – спокойно поправил Костя. Без лишних слов достал инструмент и принялся за ремонт.

Слово «отхряс» я впервые услышал от Аркана на вершине сопки Змеиная в феврале 2024-го – там, где ледяной ветер хлестал по лицу, мороз пробирал до оцепенения, а метель так густо сыпала снегом, что казалось,