Маяки Сахалина - Максим Привезенцев

просто гости, случайно вписавшиеся в огромное полотно. И, может, не стоит пытаться унести с собой часть этой силы.

– Короче, парни, если вас эта махина так напрягает – я его в Москву заберу, – нарушил молчание Володя.

– Правильно, – кивнул Костя. – Притащил – вот и спи с ним. Пусть шепчет тебе ночью сказки.

Кто-то хмыкнул, кто-то поддержал – не громко, с тем лагерным одобрением, когда шутка работает, как разрядка.

– Эй, вы что, – усмехнулся Володя. – Вы сейчас с китом разговариваете или со мной?

Череп стоял в углу.

И мы тоже замолчали. Ненадолго. Хохот схлынул, ночь снова набрала силу. Стало ясно: всё. Сегодня нас потрепало, повело кругами, столкнуло с прошлым, с мифом, с собой.

Теперь – тишина. Теперь – череп. И кто-то из нас будет спать рядом с ним.

       Мы пришли за светом. А остались с костью.

Глава 14

Возвращение. Мария. Рай и ад

1905–1912 гг.

Прибыв в Японию в конце 1905 года, Пилсудский сразу ощутил: он здесь лишний.

Сначала гнал от себя это чувство.

Но семена сомнений, посеянные ещё в пути, быстро дали всходы.

Он заметил, что японские этнографы день за днём охладевают к нему.

Общения становилось меньше, делились неохотно, экспедиции одобряли всё реже.

Бронислав кочевал от музея к музею, часами сидел в библиотеках.

Повсюду – вежливые поклоны, улыбки. И за ними – тишина. Почти стена.

Ещё недавно он верил: обмен знаниями – благо для обеих сторон.

Верил, что собеседники чувствуют то же.

Теперь же казалось: страна восходящего солнца незаметно перешла в оборону.

Всё, что он приносил, принимали охотно.

А вот отдавали своё, лишь если было совсем необходимо.

Терпения Пилсудского хватило на восемь месяцев.

Уже к четвёртому он снова стал думать о побеге.

На миг мелькнула мысль: вернуться в деревню Ай, прийти с повинной.

Но он отмёл её: то будущее умерло. Ушло вместе с медведем, которого они забили до смерти.

Бронислав всерьёз думал о возвращении в Польшу.

Чухсанма с детьми осталась на далёком Сахалине.

На большой земле у него был только один близкий человек – брат Юзеф.

Он отправил брату несколько писем. Ответ пришёл лишь один – короткий, сухой.

Юзеф писал, что дома в Зулове больше нет, а сам он теперь живёт в Кракове.

Холодная интонация насторожила, но Бронислав списал её на натуру Юзефа.

Тот и после тюрьмы не отступил: всё ещё жил борьбой, всё так же видел в независимости Польши единственную цель.

В 1904 году, вернувшись из заключения за участие в покушении на императора, Юзеф сразу взялся за создание боевых групп.

В их ряды шли бывшие ссыльные, рецидивисты, воры – все, кто был готов держать оружие и подчиняться делу.

Осенью того же года в Варшаве вспыхнули протесты.

Самая тяжёлая демонстрация 13 ноября закончилась сотнями арестованных, десятками раненых и убитыми.

Деньги на оружие и организацию добывали налётами на банки и почтовые составы; в них участвовал и сам Юзеф.

Когда началась революция 1905 года, он оказался в числе первых.

В октябре его назначили во главе Боевого отдела Центрального революционного комитета.

Весной 1906-го он возглавил националистическое крыло Польской партии социалистов.

И именно тогда, летом 1906 года, спустя месяц после тех событий, Бронислав – через США и Францию – снова ступил на польскую землю.

Ударом стало то, что Юзеф поселил его не в Кракове, рядом с собой, а в Галиции.

Когда Бронислав разобрал чемоданы в скромной квартирке на окраине, он решился спросить:

– Почему здесь? Почему не в Кракове, рядом с тобой?

– Однопартийцы не поймут, – ответил Юзеф. – Ты ведь не веришь в революцию?

– Я просто не вижу в ней смысла. Прости, Юзеф.

Тот кивнул. Развернулся и ушёл. Больше ничего.

С тех пор они встречались два-три раза в год – всегда по инициативе старшего.

Юзеф терпел эти встречи, но радости от них он не испытывал.

Чтобы ослабить хватку одиночества, Бронислав снова ушёл в работу.

С утра до ночи перебирал записи об айнах и нивхах, писал статьи, переводил их на разные языки.

Изучал подгалянских гуралей, собирал горскую утварь и стеклянные картины с ликами святых, со сценами старых легенд.

Он делал многое, но одиночество не отступало.

Сжимало его, не давая вдохнуть полной грудью.

И потому, когда появилась возможность учиться в Швейцарии, он уцепился за неё, как за дыхание.

С дипломом можно было вернуться в Краков – преподавать этнографию, делиться тем, что видел и знал.

Однако планам Бронислава не суждено было сбыться.

Мир застыл на краю Первой мировой.

Польша, как и вся Европа, рвалась к свободе – и в этом заслуга Юзефа.

Он сказал об этом прямо, когда брат приехал в Краков:

– Сейчас твои исследования – прости – либо ничтожны, либо вредны для интересов страны.

– А что же тогда полезно? – тихо спросил Бронислав.

Юзеф выдержал паузу. Смотрел долго.

– Поддержка партии свободы. Ты Пилсудский, как и я. И твоё равнодушие к судьбе народа бросает тень и на меня.

– Мне жаль, что не могу быть тебе полезен, – с трудом сказал Бронислав. – Я верю в другое: что нацию возрождает не гнев, а наука. Понимание самих себя.

Юзеф отвёл глаза. Потом произнёс:

– Я думал, каторга сделает тебя твёрже. А ты стал мягче.

– Прости, что подвёл, – сказал Бронислав и вышел.

С тех пор в дом брата он не возвращался.

В тишине, которая становилась всё плотнее, он вспомнил о Марии Баневич – той самой, в которую ещё в студенчестве был влюблён.

От знакомых узнал: после его ссылки Мария вышла замуж за чиновника Яна Жарновского и родила сына.

Он, возможно, должен был бы отступить. Но письма из столицы уверяли: брак несчастлив, мужа рядом нет, Мария вернулась к матери. Одна.

Он написал ей письмо. И она ответила.

Переписка сблизила их быстрее, чем он ожидал. Весной 1907 года Мария приехала к нему в Краков. Неделя прошла, словно сон. После неё они поселились вместе, в его маленькой квартире.

Год, что последовал, был словно из другого мира. Они путешествовали по Польше и Европе, жили вместе, любили – как будто заново. Бронислав почти забыл, что такое одиночество. Казалось, все испытания были нужны лишь для того, чтобы привести его к этому позднему, тихому счастью.

Иногда совесть напоминала о Чухсанме и детях, но всё