Маяки Сахалина - Максим Привезенцев

Однажды весной 1908 года, лёжа в своей краковской квартире и обнимая Марию так крепко, будто боялся потерять, он прошептал:

– Хочу, чтобы ты стала моей женой.

Она вздрогнула. Окинула взглядом убогую обстановку – шаткий стол, стул на честном слове – и тихо сказала:

– Боюсь, Ян не выдержит такого удара, Брони.

– И что же с ним случится? – попытался усмехнуться он. – Не думаю, что он наложит на себя руки. Да и если бы любил – разве не приехал бы за тобой?

– Но я не говорила ему своего адреса. И вообще… – она запнулась. – Эта твоя насмешка… не похожа на тебя.

Мария выскользнула из его объятий, села, посмотрела на него – худого, бледного.

– Ты всегда был мягким, внимательным, – сказала она. – А теперь рассуждаешь о его чувствах, как будто речь идёт не о человеке. Но он всё ещё мой муж. И до сих пор шлёт деньги, стоит лишь попросить.

– То есть дело в деньгах? – спросил Бронислав.

Она отвела глаза.

– Нет… просто я чувствую себя обязанной.

Он сел рядом, взял её за руку.

– Может, пришла пора отпустить? Дать ему развод.

– А как же мы… дальше? – выдавила она.

Он сжал её ладонь.

– Главное, что мы есть друг у друга. Остальное преодолимо.

Она не ответила. Лишь посмотрела – и отвернулась. По её взгляду он понял: Мария не хотела преодолевать. Мария хотела тепла. А у него не было даже дома.

С момента его возвращения разговоры о деньгах оставались самой болезненной темой – как ожог, который затянулся, но шрам от него не исчез.

Бронислав обивал пороги редакций, музеев, университетов – безрезультатно. Вежливое, твёрдое «нет» повторялось повсюду. Единственным источником дохода оставались фотографии и «артефакты» из сахалинских экспедиций. Их охотно брали музеи России, Европы, Америки, но платили мало.

После того разговора с Марией наступила тишина. Без магии.

Дни стали короткими от ссор, длинными от молчания.

Сахалинские вещи подходили к концу.

А в 1908 году Пилсудскому нанесли удар, к которому он оказался не готов – и принять, и отвести не смог: у Марии нашли рак груди.

– Чем я могу помочь? – спрашивал он, обнимая её.

Мария лишь качала головой.

В отчаянии он написал письмо Дмитрию Клеменцу, хранителю Академического этнографического музея Императора Александра III.

Письмо было лишено украшений. Оно дышало усталостью, холодом весны и той прямотой, которая приходит, когда терять уже нечего:

Многоуважаемый Дмитрий Александрович!

Пишет вам Бронислав Осипович Пилсудский, этнограф, исследователь народов Сахалина. Позвольте сразу к делу: положение моё крайне затруднительное. Возможно, вы знаете, что я вынужден оставаться за границей, и все силы уходят на обработку материалов, собранных среди гиляков, ороков и, прежде всего, айнов.

Здесь, в Польше, наука, которой я посвятил жизнь, никому не нужна. Денег нет, перспектив тоже. Уверен, в России мои труды нашли бы больший отклик. Поэтому осмелюсь спросить: может ли Русский комитет по изучению Средней и Восточной Азии оказать мне поддержку? Я бы упорядочил полевые записи, подготовил статьи. И, что не менее важно, смог бы помочь близкому человеку, который смертельно болен.

В моём распоряжении – валики фонографа с песнями и преданиями сахалинских айнов, коллекция негативов с изображениями быта нивхов, ороков, айнов. Всё это имеет ценность. Увы, негативы портятся, фонограф трещит, и многое может быть утеряно.

Не могли бы вы приобрести хотя бы часть материалов? Я выслал бы описания. И был бы бесконечно благодарен за любую помощь.

С почтением,

Б. О. Пилсудский

Клеменц сжалился и купил у Бронислава снимки с негативов. Часть фотографий ушла и в другие музеи: он продавал копии без колебаний, не думая о том, что одни и те же кадры окажутся в разных архивах.

Но деньги не спасли. Ни Марию. Ни их хрупкое, почти невозможное счастье. Их оказалось слишком мало.

Может быть, счастье и болезнь просто не живут рядом.

Так или иначе, укрытие, в котором они пытались спрятаться, обратилось в прах.

Осенью 1909 года Мария, устав от болезней, ссор и бедности, вернулась в Петербург.

Там, рядом с законным мужем, она прожила ещё два года.

Пилсудский писал ей каждый месяц. Ответа не было.

Весной 1911 года пришла весть: Мария Жарновская умерла. Ей было сорок два.

Так исчезла любовь, которой, может быть, не должно было быть.

И вместе с ней исчезло всё, что ещё связывало его с жизнью.

Одиночество вернулось – но уже иное.

Не старое, привычное, с которым он умел существовать, а новое – глухое, расползающееся, как плесень на хлебе, забытом крошкой во мраке ящика.

Как тишина, которая не ждёт ответа.

Как ночь, в которую не хочется смотреть.

Он больше ничего не хотел.

Кроме одного.

Последнего.

Глава 15

Крильон. Пятница. На краю света

Пятница 13 сентября 2024 г.

Небо не решалось – дождь или просвет. Капли застывали на тенте и падали, как минуты. Туман ложился на сопки, стирая их очертания, пряча мир. Редкое солнце пробивалось сквозь серость, и каждая вспышка доказывала: свет не сдаётся. А у нас по плану был маршрут на край света. И календарь напоминал: пятница, тринадцатое.

– Суеверные есть? – усмехнулся Костя. – Может, не поедем?

Веселье прокатилось по лагерю и сразу смолкло. Дорога требует покоя.

Даже самые упрямые знали: идти на Крильон в такой день – значит говорить с судьбой напрямую.

А если ещё и череп кита проклят…

– Крильон… – протянул Никита, отпивая кофе. – Он ведь последний на западе?

– Крайний, – поправил Аркан. И, заметив наши улыбки, добавил: – Не суеверие. Традиция.

Мы устали, – это читалось в лицах и неторопливых жестах. Но в глазах ещё жило упрямство. За время экспедиции мы научились читать друг друга без слов. Каждый взгляд говорил: дойдём.

Так мы шли к самой южной точке острова, туда, где Япония ближе, чем где-либо ещё на Сахалине.

Дождь стучал по шлему, как палочки по барабану – лёгкий, тревожный, зовущий. Дорога вытянулась между волнами и зарослями бамбука. Песок под колёсами скрипел, как канаты старого корабля, высохшие от соли и лет. Вода временами подступала к ступням, и приходилось прибавлять газ, – у самой земли кончалось терпение.

Мотоциклы взлетали на дюнах, поднимая за собой вихрь из песка и брызг.

Эйфория смыла спокойствие: казалось, это не я вёл мотоцикл, а он меня – сквозь ветер, дюны и рев мотора, туда, где дорога сама решает, кто достоин пройти.

– Чистый «Дакар»! – крикнул