Маяки Сахалина - Максим Привезенцев

И всё же именно это желание – хрупкое, почти детское – толкало его помогать. Поддержка других была единственным способом убедить себя, что жить дальше ещё можно.

Но и здесь он не смог остаться незамеченным. Юзеф узнал о его взносах и неожиданно отозвался: через посредника в Швейцарии передал приглашение перебраться во Францию и войти в Польский национальный комитет, созданный для возрождения независимости.

После коротких колебаний Бронислав согласился.

В ноябре 1917 года Пилсудский переехал в Париж, в дом Польского национального комитета. Здесь он не чувствовал себя изгнанником: изгнание предполагает, что тебя ждут, а его нигде не ждали.

Он работал до поздней ночи, доводя себя до изнеможения, будто усталость могла заменить смысл. Но силы уходили. Мозг отзывался приступами боли, тело ломалось всё чаще. После каторги здоровье и так было хрупким, а теперь становилось крошившимся остатком.

Он всё чаще ходил к врачам, но знал: пустоту внутри не зашить. Она не болезнь. Она – он сам.

– Вам нужен отдых, – сказал один из докторов. – Иначе вы себя сломаете.

Бронислав усмехнулся. Доктор не понимал: отдых означал бы смерть быстрее, чем работа. Только труд, бесконечный и тяжёлый, удерживал его на поверхности. Всё остальное давно ушло.

И, может быть, он уже знал: жить – это и есть загонять себя. Пока хватит дыхания.

Весной 1918 года стало ясно: силы уходят. Пилсудский засыпал на ходу, мог обмякнуть прямо во время лекции, а потом очнуться и продолжить с того места, где остановился. Ночами почти не спал, и всякий раз, когда сон всё же приходил, ему виделся Сахалин – деревня Ай, их дом, Чухсанма, смеющиеся дети. В его памяти они не старели, будто он покинул остров вчера, хотя прошло больше десяти лет.

Он часто думал о возвращении. Но чем дольше, тем невозможнее это казалось. Дело было не в дороге. Он не знал, что сказать бывшей жене и детям. А если их там уже нет? Если всё исчезло, как исчезало всё, что он не сумел удержать? Тогда, может быть, и проще: объясняться будет не с кем. Сломанную чашу не склеишь – только порежешься. Ещё глупее – пытаться снова войти в семью, которую сам когда-то оставил. Которой изменил – пусть и не страстью, а собственной слабостью.

Между двумя женщинами он не находил равновесия. Одна любила, но не уехала. Другая уехала, но не любила. Обе оказались правы. Ошибался только он.

Чухсанма была чище и сильнее, как чище и сильнее были и айны, жившие в своих потемневших избах, несравнимых с блеском столичных особняков. Народ, дважды принявший его, не должен был в третий раз видеть его шаг через порог.

Изо дня в день он уходил в сахалинские воспоминания. Теперь они казались не просто счастливыми – единственными подлинными. Остальное было лишь имитацией жизни.

И это понимание оказалось тяжелее бедности.

В мае силы Пилсудского почти иссякли, и начальство отправило его в отпуск.

В первую же ночь ему приснилась Чухсанма. Она стояла у двери их дома. Молчала. Не звала.

Он хотел сказать хоть слово, но не знал, можно ли.

Она смотрела так, будто уже всё знала. И простила.

Он проснулся в слезах.

Утром вышел из дома и долго брёл вдоль Сены.

В наваждении ему послышалась знакомая мелодия – будто фонограф снова заиграл для жителей Ай.

Он понял: ему всё стало ненавистно. Хотел уехать – не в Польшу, а туда, где был дом, семья, смысл – туда, где ещё оставалась память о нём самом.

На Сахалин.

Ноги сами привели его на мост Мирабо. Он остановился. В воде отражался силуэт. И вдруг стало ясно: смысл он искал в прошлом потому, что в настоящем его не было. А значит, не будет и в будущем.

На тёмной глади проступили картины: деревня среди лесов, Чухсанма, ребёнок в люльке, дом, наполненный теплом.

И за этой чертой – уже ничего.

Пилсудский шагнул с моста туда. Но не вниз, а в тот день, где Чухсанма держала младенца на руках и с улыбкой смотрел на мужа. Где костёр ещё не погас. Где было «ещё всё можно».

И вода под мостом, будто заботливая мать, приняла его в свои холодные объятья. Без лишних условий, вопросов и слов…

Четыре дня спустя, 21 мая, французские полицейские выловили из реки тело Пилсудского. Опознать покойного помог его парижский друг, граф Ян Розводовский. Этнограф много общался с Яном в последние дни жизни: его очень тяготили воспоминания о своих прежних женах – официальной, Чухсанме, и гражданской, покойной Марии Жарновской.

– Бронислав сперва говорил, что ему обязательно нужно жениться хоть на ком-то, потом заявлял, что хочет вернуться на Сахалин, – рассказывал полицейским Ян. – Он явно был не в себе и часто говорил, что страдает из-за недостатка воздуха – дескать, ему тяжело в большом городе и не хватает пространства и движения. Но главным недугом его было, я считаю, одиночество…

– Одиночество – недуг? – недоверчиво переспросил полицейский. – И чем же лечат такие болезни?

Ян грустно улыбнулся и ответил:

– Небезразличием.

Бронислава Осиповича Пилсудского похоронили в Париже, на польском кладбище в Монморанси 29 мая 1918 года.

На надгробном камне его фамилию написали с ошибкой – «Пилсудзкий».

По неофициальным рассказам, это сделали нарочно – по просьбе брата Юзефа,

но тот никогда не подтвердил и не опроверг эту версию.

Ошибку так и не исправили. Видимо, потому что единственный человек,

которого она могла смущать, лежал на глубине двух метров.

Так завершилась жизнь этнографа, прошедшего сквозь каторгу, изгнание и одиночество.

Спустя сто лет, в 2018 году, в польском городе Жоры перед городским музеем открыли памятник Брониславу Пилсудскому – первый в Польше.

Лишь через век после смерти он получил то признание, которого заслуживал при жизни.

Но некому уже было о том грустить.

Глава 17

Ключица. Целебный свет историй

14–15 сентября 2024 г.

На базе пахло табаком, сыростью и кашей. Лёха в клетке молча вылизывал миску – с тем вниманием, с каким сплетница перечитывает письмо, адресованное не ей.

– Хотел бы я есть с таким аппетитом, – сказал Аркан, не поднимая глаз.

По лицу было видно: он не спал. Ночь обошла его стороной.

Мы готовили мотоциклы к дороге. Тамара Семёновна вышла в том же вязаном жилете, что и вчера.