Маяки Сахалина - Максим Привезенцев

– Притормози, – отозвался Аркан. – А то ещё кит в море утащит! Да и ты у нас – один оператор.

Мы рассмеялись, и смех растворился в ветре. Никита сбавил ход.

На пути попадались броды. Каждый ручей был со своим характером: один – заманчивый, другой – угрожающий. За очередной рекой дорога изменилась. Песок сменила густая зелень. Бамбук сомкнулся над мотоциклами, и казалось, мы въехали в другую страну. Высокие гибкие стебли шумели на ветру. Солнце пробивалось сквозь редкие просветы.

– Интересно, японцы использовали эти заросли для маскировки во время войны? – задумчиво спросил Володя.

– Могли, – сказал Костя. – На таких сопках укрепления не заметишь. Природная защита.

Вспомнилась точность, с какой японцы строили форты. Здесь каждый куст казался убежищем. И от ветра, и от пули.

Мы остановились: у Никиты снова спустило колесо. Проклятье экспедиции?

Пока Костя возился с шиной, Аркан рассказал байку:

– Говорят, эти бамбуковые сопки – часть духа острова. Айны приручили их первыми. Строили из них, прятались от ветра. А ночью бамбук поёт. Стебли звенят, как струны. Иногда слышатся голоса прошлого.

А может, это не легенда, не вымысел – это сам остров говорил с нами.

За поворотом – снова песок. Мы вынырнули из бамбуковой тишины и понеслись дальше на юг, оставляя за спиной броды и заросли.

Дождь стих. Волны шли рядом. Мотоциклы не ехали – плыли. По кромке прибоя, по ветру, к горизонту, который чертил сам день. Такое не повторяется. Оно остаётся в теле навсегда.

Крильон возник на линии моря.

Старый, обветренный, но не покорённый. Как и другие башни острова, – стоял, молчал, смотрел. Построенный японцами в прошлом веке, он пережил и войну, и тишину, и смену флагов. Сначала он был Сони. В сорок пятом стал Крильоном.

С берега виден Хоккайдо. Этнографы говорят: именно оттуда, во времена ледникового периода, на Сахалин пришли айны. В конце Второй мировой их почти всех увезли «обратно» – кого силой, кого обманом, кого добровольно. На острове остались единицы – долгие годы без паспортов, словно без права на имя.

Последнего звали Тикси. Он ушёл в шестидесятых, вслед за женой. Детей у них не было.

Крильон стоит на краю света. А имя Тикси – на краю памяти.

У подножья Крильона нас встретили смотритель Андрей и его жена Марина. Девятый год здесь на посту.

Поздоровавшись, Андрей кивнул:

– Телефонограмму получил. Связь проверьте сразу.

– У японского оператора – идеальный 5G. Если роуминг включён, можно улететь в минус, – усмехнулся он.

Я посмотрел на экран: японский сигнал сиял, российский едва тлел.

Убедившись, что предупреждение не пропало даром, Андрей перешёл к главному:

– Разрешите показать вам наше сокровище.

Мы поднимались, а он рассказывал: после русско-японской войны Крильон получил вторую жизнь. Японцы не просто починили его – они перестроили будущее.

– Деревянную башню сменили на кирпичную. Красный кирпич, обожжённый прямо на острове. Высокая, мрачная… Тогда же поставили французскую линзу. Barbier & Bénard. Прямая поставка из Марселя. До сих пор жива. Светит так, будто только сошла с корабля.

На вершине я увидел её. Линза – как хрусталь. Без трещин, без пыли. Как она дошла сюда? Как пережила войну, снег, шторма?

– Но без Захара Соломина света бы не было, – сказал Андрей. – Служил на ледоколе «Силач». И сам был, как ледокол: не обходил, а продавливал.

Он рассказал, как в сорок пятом, когда маяк вернули и сделали полуавтоматическим, именно Соломин настоял: линзу оставить.

– Не ошибся? – спросил Костя.

– Мягко говоря. Он потом с ней прожил десятки лет. Как будто они оба прошли войну и вышли каленые. Шторм гнул башню, а он стоял. Не охранял рубеж. Он и был рубежом.

Говорят, когда Захар умер, свет на Крильоне три ночи мерцал – прощался.

– Легенда, – сказал я, стараясь не спугнуть тишину.

– А может, и нет, – сказал Андрей. И линза блеснула так, будто услышала его слова.

Я опустил глаза. Море шевелилось под нами.

Маяк Крильон. Слева – Охотское. Справа – Татарский пролив. А прямо, за проливом Лаперуза, – Хоккайдо.

Я стою на краю земли. Бросаю в воду плоские камешки. Они отталкиваются от поверхности, будто хотят остаться на плаву. Раз – два – три. Раз – два – три – четыре.

Каждый прыжок – как выдох.

«Где я бросаю камушки с крутого бережка далёкого пролива Лаперуза…»

Эту песню пела мама, её знали все. На праздниках она звучала неизменно.

Каждую осень на День учителя мы с ней ехали на Бирюсинку – охотничью базу у озера Тунайча, устья Айички. Луга по пояс, костры с гитарой, осень и свобода. Приезжал весь коллектив музыкальной школы.

Школу эту основал мой дед. В пятидесятых – три комнаты в Доме пионеров. К восьмидесятым – рояли, арфы, хоры.

Маме, преподавательнице фортепиано, позволяли брать меня с собой. Приезжал и Георгий, сын директора школы. Мы были ровесники. Пока взрослые шутили на капустнике и чокались за терпение, дети оставались сами с собой. Вольные. Немытые. Настоящие.

Осенью восьмидесятого мы с мамой только вернулись с Московской Олимпиады. Я был ослеплён: музыка, флаги, ощущение, будто весь мир помещается в ладони.

А потом – Бирюсинка. И утром мы ушли. Без карты, без плана. По заброшенной японской узкоколейке, через заросли, к скале Лягушка.

Айичка на языке айнов – «чистая вода, несущая жизнь». Говорили, в ней жила девушка-айн, что лечила прикосновением. Чтобы найти путь, надо было искупаться. Мы не стали. Мы просто шли. Ветер в лицо. Пять часов.

Скала – как женское тело. Тёплое даже в тумане. Место силы. Нас встретили странные люди. Не шаманы, не туристы – как будто не из этого времени. Сказали: если сердце чисто, загадай. Я не колебался. Загадал Москву. Олимпиаду. То чувство, что всё возможно. Георгий молчал. Сел рядом. Думаю, он тоже загадал.

Вечером за нами приехал УАЗ. Мама. Отец Георгия. Страх и гнев, злость вместе с облегчением. Досталось сполна. Но желание уже ушло в туман, в камень, вглубь.

Потом мы виделись редко. С восьмидесятого седьмого – никогда. Я уехал на материк.

И вот теперь, стоя здесь, на краю Сахалина, где земля кончается и начинается тишина, я набрал в поисковике его имя.

Сигнал японской сети вспыхнул ответом. Георгий Карлов. Депутат Госдумы от Сахалина. Москва.

Айны не обманули. Они просто услышали – и отпустили.

Тогда, у Лягушки, это был не просто поход. Это был поворот. Из капустника – в путь. Из детства – в миф. Из мечты –