Маяки Сахалина - Максим Привезенцев

Я шёл два дня – три дня. По устью Поронай – по устью Найбы – по устью Тыми.

Сопки смотрели мне в спину, море дышало передо мной.

На первом привале я выстругал инау – обточённую палочку – и поставил её у камня-очага в пустой избушке рыбаков.

Капнул на стружки рыбий жир. Я поклонился богу жилища: «Пусти меня дальше».

Дым встал ровно, значит – слышит.

Я шёл два дня – три дня.

У мыса Анива луна была близко: её дорожка лежала на воде, как натянутая кожа барабана.

Я втыкал инау в мокрый песок и мазал лунный столб жиром.

«Лунный Человек, услышь меня. Верни мой тембр».

Тогда начались испытания.

Первое. Я молчал сутки. Птицы кричали над бакланьей косой, туманник шёл «у-у» из мглы, а я не рычал.

Соль сушила язык, но я молчал день – молчал ночь.

Утром лунная дорожка стала плотнее.

Второе. Я переждал ночь холода на голом камне.

Ветер стянул шкуру, лёд шёл по воде, как стекло.

Я не искал нору и не грелся у коряги.

Я лежал и считал дыхания.

К рассвету камни зазвенели тонко, будто в них жили струны.

Лунная дорожка не дрожала.

Третье. Ко мне спустилась птица-насмешник.

Она ходила возле моей морды и каркала: «Где твой голос, медведь? Дай рык – и я уйду».

Я смотрел на волны и молчал.

Птица смеялась до хрипа, пока не охрипла сама.

Тогда тень луны легла ей на спину, и она улетела к мысу.

Ночью Лунный Человек вышел из воды.

Лицо его было бледным, как рыбий живот, глаза – тихими.

Он взял мой инау, провёл стружкой по моей глотке – от кадыка к груди.

Там, где прошёл, стало тепло, будто огонь облизнул.

– Возьми не громкость, – сказал он, – возьми тембр.

Громкость забирает ветер. Тембр остаётся с костями.

Он поставил инау обратно в песок, и лунная дорожка качнулась, как ладонь.

Я встал и пошёл назад: по устью Тыми – по устью Найбы – по устью Поронай.

Я шёл два дня – три дня.

Я пробовал голос. Он не был громким.

Но он был мой – низкий, ровный, с солёной нотой ночного моря.

С тех пор лунная полоса у воды поёт на отливе.

Когда волна отступает и воздух входит в узкие межи камней, идёт долгий тон – без слов.

Люди прикладывают ладонь к валуну и слушают: звук входит в кость, как тёплая щепа.

Тогда говорят: Лунный Человек вернул Синему Медведю тембр, и море помнит это.

Кто слышит – идёт тише.

УЦАЕКОМА – «Происхождение Медвежьего Брода на Поронае»

Говорят, в те времена, когда на сопках трава шуршала выше колена,

а Поронай весной разливался так, что лодки цеплялись за кусты,

жил в тайге Синий Медведь.

Он ходил по падям, выходил к устьям, знал запах каждой косы.

Однажды вода поднялась быстро.

Рыбаки с левого берега махали руками – им надо было к избушке на правом,

а течь рвала весла из рук. Ни выше, ни ниже – всюду глубоко.

Синий Медведь стоял на косе, слушал реку и видел, как люди ждут.

Он не бросился в воду.

Сначала сделал то, как учат старые духи.

Нашёл сухую плавнину, обточил ножом береговой лозы – инау,

обломал стружку, смазал рыбьим жиром, воткнул у линии воды.

Медленно поклонился:

«Хозяин Поронай, дай место для шага.

Я принесу тебе первую рыбу этого брода».

Река шумела, как всегда.

Тогда Медведь поискал плиты – плоские камни у старого обрыва.

Нашёл один широкий, поддел лапой, поволок к мелководью.

Опустил – камень ушёл в песок и лёг косо.

Он попробовал другой – лёг лучше, но вода всё равно заливала его до края.

С третьего раза Медведь понял, где держится твёрдое дно.

Он таскал плиты и укладывал их ступнями – одна, потом вторая, третья, —

пока между берегами не вытянулась нитка камня.

На каждую ступню он нёс ладонью пригоршню гальки,

чтобы камень не качался.

Рыбаки переглянулись.

Первый ступил – вода дошла до щиколотки.

Второй ступил – вода вздрогнула, но не закрыла камень.

Так они прошли на правый берег, вытащили лодку, подняли сети.

К вечеру Синий Медведь вернулся к инау.

Рядом лежала чавыча, выброшенная на отмель приливом.

Он взял её за хвост и положил к жертвенной палочке:

«Это – тебе, Хозяин Поронай. Слово держу».

Потом он прошёл по свежему броду сам – медленно,

ступня в ступню, чтобы камни помнили его вес.

С тех пор там брод.

Когда вода низкая – видно все Медвежьи Ступени,

когда высокая – остаются только первые две у левого берега.

Местные знают: если идёшь с грузом – иди по правому краю нитки,

там глубина мягче.

И есть запрет: не брать первую рыбу, что сама ляжет на ближний камень.

Ту оставляют духу – тогда брод держится и весной.

Нарушишь – вода заберёт два средних камня,

и придётся заново искать твёрдое дно.

Так говорят в Поронайских местах:

Синий Медведь сделал людям путь без лодки.

Ступни его лежат под водой и сейчас – холодные, гладкие.

Кто идёт по ним, идёт тише.

С тех пор у брода всегда стоит инау – тонкая палочка в камнях у кромки воды.

ТУЙТА – Почему у Медведя на загривке синяя полоса

Говорят так.

Синий Медведь хвалился шкурой: густая, как мох у ручья.

Лисица услышала и сказала:

– Если хочешь, будешь носить рассвет на загривке. Все звери увидят – ты хозяин утра.

Она повела его к лиственнице в низкой пади.

Под корнями – смолистая лужа, сверху – тонкий слой воды, в воде – небо, синее до боли.

Лисица шепчет:

– Наклонись. Чуть-чуть коснись загривком – и рассвет прилипнет.

Медведь наклонился.

– Ещё, – сказала Лисица.

Он опустился ниже.

– Ещё.

Тут Лисица прижала его голову лапой – шлёп! – загривок ушёл в смолу.

Медведь рванулся – хрясь! – смола вытянулась, как жила, лопнула.

Осталась узкая, гладкая полоса.

Шерсть на ней стала