Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира - Тимоти Брук

этого испанцы убили Солимана и огнем и мечом изгнали остальных моро из Манилы. Выражение «потерять страну из-за одной бычьей шкуры» вошло в китайский лексикон в значении «быть обманутым европейцами»; и в XIX веке его все еще употребляли.

Первые конкистадоры, прибывшие в Манилу, нашли там около трехсот китайских купцов, которые уже вовсю торговали шелком, железом и фарфором. Их отношения начинались хорошо — каждая сторона понимала, что другая может быть выгодным торговым партнером. Время сыграло им на руку. В предшествующую половину столетия Китай закрыл свои границы для морской торговли, чтобы воспрепятствовать безудержному пиратству японцев вдоль побережья. Торговцы из юго-восточной провинции Фуцзянь все-таки осмеливались отправляться в море, следуя по дуге островов от Тайваня через Филиппины к Островам пряностей, хотя здорово рисковали: в случае поимки им грозила смертная казнь. У китайского государства не было имперских амбиций, чтобы следовать за своими торговцами, не говоря уже о том, чтобы поддерживать их авантюры. Его цели были прямо противоположными: предотвратить частное обогащение и коррупцию, которые могли возникнуть вследствие внешней торговли.

Так продолжалось до 1567 года, когда на престол в Пекине взошел новый император и снял запрет на морскую торговлю. Это был верный признак того, что давление внешнего спроса возымело действие. В одночасье пираты превратились в торговцев, контрабандные товары — в экспортные, а тайные сделки — в деловую сеть, связывающую порты Юго-Восточной Азии, включая Манилу, с двумя крупными торговыми городами Фуцзяни: Цюаньчжоу и Чжанчжоу. Порт Чжанчжоу, Мун Харбор, стал главным портом, через который вывозилась основная масса товаров и поступало серебро, он связал Китай с внешним миром.

Если это и была империя, то исключительно торговая, а не воинственная. Испанцы представляли себе свое будущее в Восточной Азии несколько иначе. Через два года после убийства Солимана испанец в Маниле обратился к королю Испании с петицией о разрешении повести отряд из 80 человек в Китай, чтобы захватить эту страну. Филиппу II (в честь которого были названы Филиппины еще в его бытность наследным принцем) хватило здравого смысла не поддаться. Годом позже поступило второе предложение о создании сил вторжения численностью 60 человек Три года спустя Франсиско Санде, тогдашний губернатор Филиппин, известный своим в целом презрительным отношением к китайцам, скорректировал эти оценки и заявил, что для завоевания Китая Испании потребуется от четырех до шести тысяч солдат при поддержке японской армады. Тем не менее он считал вторжение возможным. Они «подлые, наглые люди, к тому же очень назойливые, — утверждал губернатор Санде. — Почти все становятся пиратами, как только подвернется случай, так что никто из них не верен своему императору. Более того, против них может быть развязана война, потому что они запрещают чужеземцам въезжать в их страну. К тому же, насколько я знаю или слышал, нет такого злодеяния, какого они не совершали бы; ибо они идолопоклонники, содомиты, грабители и пираты как на суше, так и на море».

Девять лет спустя в другом плане завоевания Китая силы вторжения были увеличены до 10–12 тысяч испанцев, 5–6 тысяч филиппинских «индейцев» и японцев в таких количествах, какие удастся собрать. Предложение содержало и совет направить передовой отряд миссионеров-иезуитов для проникновения в страну, сбора разведданных и создания сети коллаборационистов. Китай обладал «всем, к чему человеческий разум может стремиться или что понимает под богатством и вечной славой, — трубили авторы обращения, — а также всем, чего может желать христианское сердце в своем почитании Бога и во имя его веры для спасения и возрождения мириад душ». Покорение Китая связано не с «грязной наживой», заверяли короля Филиппа составители петиции, а с «благородными деяниями». На карту было поставлено многое и время поджимало. «Шанс ускользает, другого такого не будет, — предупреждали они. — Китайцы с каждым днем становятся все более бдительными и настороженными. Они запасаются боеприпасами, укрепляются и обучают солдат, всему этому они научились и продолжают учиться у португальцев и наших людей». Самым странным может показаться последний аргумент в пользу вторжения: Китаю грозила опасность попасть в руки мусульман. Сторонники захвата предрекали, что как только мусульмане установят контроль над Китаем, Испания будет навсегда отрезана от китайского рынка. Память об изгнании мусульман из Испании в 1492 году все еще была крепка, и ожесточенное соперничество между Испанской и Османской империями продолжалось — все это перевешивало любые рациональные соображения. Король Филипп не только отклонил предложение; он запретил губернатору впредь направлять ему подобные глупые планы. Испания не смогла бы завоевать Китай так, как Южную Америку или Филиппины. Богатства Китая следовало добывать через торговлю, а не военным путем.

Опорным пунктом этой торговли оставалась Манила. Испанцы превратили прибрежный портовый городок в крепость. На территорию внутри массивных каменных стен допускались исключительно «испанцы», к которым причисляли европейцев. Им было разрешено привозить с собой в Манилу слуг, охранников и рабов (несмотря на папскую буллу от 1591 Года, освобождающую всех рабов на Филиппинах).

Но китайцам, с которыми они вел и дела, проход внутрь был запрещен. Поначалу китайцы наведывались в Манилу сезонно, прибывая с весенними ветрами и возвращаясь в Мун Хар бор осенью. По мере того как возрастали объемы и сложность торговли, китайцы хлопотали о разрешении оставаться в городе в течение всего года — «на зимовку», как они это называли. Китайское правительство запрещало торговцам пребывание в Маниле круглый год, но выгоды перевешивали запрет. Испанцы пошли навстречу, но установили верхний предел численности «зимующих» в шесть тысяч человек. В 1581 году они решили еще больше поприжать китайцев, поселив их в гетто наподобие еврейских в европейских городах[30]. Китайское гетто представляло собой городок, окруженный деревянным частоколом, где на ночь запирали всех китайцев. Испанцы назвали его Алькайсерия (Alcaiceria), Шелковый рынок, от арабского слова, обозначающего «шелк» (сег, по-китайски я). Местные тагалы называли его Париан (Parian), что на тагальском языке означает «место (ап), где происходит торг (pali)».

Испанцы запретили китайцам строить дома из камня. Они решили, что этот материал слишком хорош для таких людей, вот почему переполненный Париан то и дело сгорал дотла. Но его с такой же завидной регулярностью отстраивали заново, всякий раз по более грандиозному плану, так что к 1637 году испанский гость Париана мог выразить свое восхищение «образцовым порядком, в котором они живут». Гетто при каждой перестройке меняло свое местоположение, но всегда держалось ближе к стенам Манилы — «в пределах досягаемости артиллерии», как с удовольствием доложил королю доминиканский священник в 1666 году. В 1594 году доминиканцам была поставлена задача обратить китайцев в христианство, и в пределах китайского анклава они