На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

с удивлением обнаружила, что дерево практически при смерти: хвоя её по большей части болезненно пожелтела и осыпа́лась при неосторожном касании. Определённо, роль новогодней ели араукария играла в этом доме в последний раз.

Утром 31 декабря на улицу Сойту приехал Георгий – он должен был предстать перед племянницами в виде Деда Мороза и одарить подарками, после чего собирался вернуться в Петербург, чтобы вместе с женой и детьми открыть шампанское под новогоднее обращение президента. Выпив с дороги чаю, Георгий вышел во двор, чтобы нацепить оставленную в машине бороду, надеть синюю шубу, отороченную мехом шапку и, мнимо не узнанным детьми и натурально не узнанным матерью, с мешком даров постучаться в дом.

Валентина Ивановна, блуждая по комнате бессмысленным взглядом, сидела в кресле у окна. Увидев во дворе Деда Мороза, копающегося в багажнике автомобиля, а в небе над заснеженными деревьями – чаек, она беспричинно улыбнулась и сказала:

– Чаечки мои, птенчики золотые… Вода-то близко, да ходить склизко.

Но на её слова никто не обратил внимания – тут сколько ни гоняйся за смыслом, он всё равно тебя опередит.

Пока дочери с одинаковыми причёсками «паж», как у Клеопатры, с напускным равнодушием на лицах потирали от нетерпения ладони в ожидании появления Деда Мороза с подарками, Светлана открыла ноутбук и вошла в поисковую программу. Вчера отец побывал в аэропорту Шарль-де-Голль, а сегодня груз уже прибыл в Дели. Николай Андреевич оставался верен себе – на скорое появление его тела в Петербурге рассчитывать не приходилось. Теперь Светлана наблюдала за скитаниями цинкового гроба уже без возмущения, которое не давало ей покоя в первые дни: она знала, что отец не вернётся домой, пока не посетит все страны, чьи достопримечательности поместил в свой чёртов гроссбух. Впереди оставалось ещё не менее половины; уложится ли в отведённые сто дней? И ещё: она была вовсе не уверена, что, когда Николай Андреевич наконец возвратится, то не отправится первым делом на охоту.

* * *

А что же араукария?

Хоть поначалу она и обжилась в доме Перескоковых, впоследствии ей стало здесь не по себе. Валентин Второй на семейных застольях через раз украдкой метал содержимое рюмки ей в кадку – в этом и состоял секрет его крепости, столь радовавший Валентину Ивановну (Первую) в те времена, когда она ещё узнавала сыновей. В действительности же Валентин Второй не держал удар, млел и чувствовал себя в подпитии дурно; но как возможно расписаться в этом? Бесспорно, выливать водку в кадку – кощунство. Однако он был ловок, и в чудовищном преступлении так и не был уличён.

Что, разумеется, не стало для араукарии утешением, скорее – наоборот. Известно: есть трудности, которые закаляют характер, и есть радости, которые губят печень. Однажды приходит момент, когда облегчение уже не приносит ни капельница, ни ручной дождь из лейки. Увы, она была обречена – гостья с далёких Анд долго терпела русское гостеприимство, но привыкнуть к водке так и не смогла, пав жертвой горького недуга.

Что ж, она держалась достойно, боролась как могла. Умерла стоя. Мир её праху.

Цирцея

В субботу утром земля поколебалась под ногами Тёмы Толкаева, и он почувствовал себя погребённым под обломками прежней жизни. Из-за пустейшей ерунды его, как школьника, строго отчитал отчим, а миротворица-мать, всегда не любившая шум и своевременно сглаживавшая колючие семейные ссоры дипломатичным мурчанием, почему-то за него не вступилась. Не вступилась! Он брошен, поруган, оскорблён… Трепетная натура Толкаева судорожно корчилась от невыносимой обиды, его внутренний мир пребывал в смятении, в предельной точке расстройства. Стерпеть унижение? Да разве это можно? Никогда!

Дело в том, что накануне, пока мать с отчимом были на работе, к нему зашёл университетский приятель, и они вместе отметили успешное окончание весенней сессии, без спроса откупорив бутылку «Мартини россо» из родительского бара. Бутылка была литровая, остановиться на половине они не сумели, и в результате случилась неприятность – приятеля вырвало в прихожей на коврик. Тёма, однако, этого то ли просто не заметил, то ли уже беспробудно спал, не выдержав поединка с коварным туринцем. Вернувшиеся родители были весьма удивлены, но тягостный разговор отложили на завтра, ввиду полного бесчувствия злодея. Такова предыстория субботней выволочки, оскорбительной для взрослого человека и к тому же несправедливой – со стипендии Толкаев непременно купил бы точно такую же бутылку взамен употреблённой. А отчим ему: «Не в этом дело!..». Скупердяй! А в чём? В чём дело?

Губы у Тёмы были чувственные, пухлые и капризные – младенец, у которого отняли погремушку. Сходство с ребёнком заключалось и в том, что он был склонен к притворной обиде, которую потом переживал – как настоящую.

Взгрели, точно мальчишку! Но ведь он уже не школьник, он студент, ещё в прошлом году отпраздновавший совершеннолетие, а теперь счастливо переведённый на второй курс биофака… Вспыхнув, точно спичка, Тёма твёрдо решил навсегда уйти из дома, раз здесь его совсем не понимают и не любят.

Взяв с собой только самое необходимое – смену белья, рулон туалетной бумаги, полотенце, зубную щётку и перочинный нож, – он с отчаянным мужеством покинул родной дом, не известив остававшихся там, но сделавшихся ему в одночасье чужими людей о серьёзности своих намерений.

Так Толкаев отправился в чужой неведомый мир. Зачем? Чтобы жестом отчаяния воззвать к справедливости, содержание которой он не мог выразить? Чтобы исполнить предназначение, о котором не был осведомлён? Чтобы достичь цели, которой не видел? За неопределённо мерцающими надеждами? Он не знал и сам – обида ослепила его разум.

В итоге действие получилось спонтанным, без взвешенного плана, – а между тем, сессия закончилась, университетские друзья разъехались на каникулы, так что идти Тёме было решительно некуда.

* * *

С погасшим взором он брёл по удивительному городу; сверху на него планировали ангелы с колонн, куполов и шпицев, бросали сочувственные взгляды олимпийцы с дворцовых крыш и кричали свои приветствия громкие чайки, гнездящиеся в белёсых петербургских небесах. В неизъяснимой тоске измерив шагами километры улиц и набережных, ближе к вечеру он оказался на Крестовском острове – в этот день всё складывалось непредсказуемо, как роковой изгиб судьбы.

На аттракционах визжали дети, и Тёма поспешил удалиться подальше – он был ещё слишком молод, чтобы любить детей, а прочитанные в своё время второпях сочинения Руссо его к этому почему-то не подвели. Остановившись в глухом закутке Приморского парка, он кормил булкой ворон, подумывая о том, не стоит ли присмотреть здесь для ночлега какую-нибудь укромную