На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

Между тем, забота о братьях меньших не осталась неоплаченной. Пока Толкаев бросал одной вороне клочки батона, другая налетела на него из кроны старинного клёна и сорвала с головы берет, который так шёл его бледному лицу и поэтической натуре. Тёма очень расстроился – произошло это на виду гуляющих по парку граждан, а он, как и бо́льшая часть человечества, терпеть не мог насмешек. Ворона, стянувшая головной убор, скрылась за деревьями; остальные, подняв крик, устремились за ней. Из этого Тёма сделал вывод, что подлые птицы с самого начала намеревались лишить его берета, а булку принимали от него только для того, чтобы усыпить бдительность жертвы.

Берет было жалко. Ведь вещь должна полюбиться, иначе зачем её покупать? Иные скажут: из необходимости. Боже правый! Да из необходимости человеку нужно так мало – почти что ничего! Толкаев был близок к тому, чтобы проклясть этот злой никудышный мир, в котором исполняется всё, кроме желаний.

Ещё бродя по городу и переживая утреннюю обиду, в мессенджере Тёма написал матери, что не вернётся и что искать его не надо; на посыпавшиеся от неё звонки – не отвечал. Теперь украденный берет добавил в его горе свежей краски.

Взамен улетевших ворон появились новые. Батон был не истрачен и наполовину, поэтому Тёма, расстроенный, но в величии своей обиды не помнящий мелкого зла, вновь принялся крошить им булку.

Невдалеке на газоне резвилась изящная персидская борзая палевого окраса. «Кобелёк», – непроизвольно отметил про себя Толкаев. Пёс подпрыгивал, стараясь поймать белую капустницу, устроившую над зелёной травой беспечную игру, и в подражание ей взмахивал висячими ушами; казалось, бабочка не замечает опасности, её зигзаги перед собачьей мордой были до того молниеносны, что у Тёмы захватывало дух. Он уже готов был закрыть глаза, чтобы не видеть возможной трагической развязки, – но его отвлекла очередная ворона, требовавшая свою долю выпечки. Между тем бабочек над газоном стало две, и они устроили совсем уже несусветную пляску. Собака даже растерялась, не понимая, за которой ей погнаться.

На город спускались белые июньские сумерки. Едва Толкаев до последней корки растерзал батон, как почувствовал, что в ногу его что-то ткнулось. Это был карий нос давешней борзой, из элегантно удлинённой мелкозубой пасти которой, круто загибаясь, струился алый язычок.

– Битый час за тобой наблюдаю, – сказала хозяйка пса.

На Тёмин взгляд, она была уже не совсем молода, лет тридцати; волосы, схваченные на затылке в хвост, блестели рыжим золотом, а бледное, чуть полноватое лицо покрывали веснушки.

– С чего это? – угрюмо пробурчал Толкаев, хотя в душе скорее обрадовался встрече с незнакомкой – гораздо приятнее иметь рядом с собой живое существо, а не довольствоваться собственной тенью.

– Что ж ты ершистый такой? – рассмеялась девица. – Не выпускай колючки, дай себя погладить.

И она, едва касаясь, провела рукой по его плечу.

Ощущение от прикосновения было приятное и волнующее. Тёма знал, что иногда выглядит туповатым, в то время как в действительности он был наделён от природы проницательным, но неторопливым и, пожалуй, немного ленивым умом. Слова девицы, а особенно движение её ладони, поколебали его неприветливость.

На дорожке парка лежал и шевелил ногами перевёрнутый на спину жук – навозник-землерой (подобно Адаму, Тёма знал божьих созданий по именам – всё-таки студент биофака), одинокий и удивлённый своей беспомощностью. Им, кажется, уже была готова заинтересоваться собака. Толкаев поднял жука и перенёс под куст цветущей сирени, испускавшей волны томительного аромата. Жук пришёл в себя и поспешил укрыться в траве.

Девица тем временем бодро щебетала. Ей понравилось, что грустный юноша не перестал кормить ворон даже после того, как они над ним надругались. Она поняла, что у Тёмы – доброе и открытое сердце, вот только вид отчего-то совсем потерянный, что вызывает в её отзывчивой душе искреннее сострадание. И вид такой, заметила девица, он имел ещё до утраты берета.

Толкаев и в самом деле походил на человека, которому некуда идти, что правдиво отражало истинное положение вещей. И тем не менее, он заупрямился. Перебирая в горсти шелковистую шерсть борзой, крутившейся рядом, Тёма сказал, что жалость – опасное чувство. Когда сострадаешь человеку, становишься мягок и податлив. Жалеемый входит в тебя, и ты уже не волен от него отмахнуться. Тот, кого жалеют, руководит теми, кто жалеет. Ведь неосознанно мы ощущаем, кто способен на жалость, и уж тем более, кто расценивает такую возможность как долгожданную. Он не хотел бы пользоваться её слабостью.

– У тебя неприятности? – спросила рыжая с простодушным любопытством.

Густеющий вечер добавлял всему её существу плавную и меланхоличную прелесть, а голос звучал бархатно, словно струился из самой глубины диафрагмы.

Над прудом невесомой парно́й шапкой витал туман. Бог знает отчего в прозрачных сумерках из всех неподвижно склонившихся над заводью кустистых ив, дрожала только одна-единственная ветка. Свалившиеся сегодня на Тёму беды как-то сами собой стушевались, скрылись в зелёном полумраке парка. Он решил, что такие манящие губы и такой мягко очерченный подбородок могут принадлежать только очень доброй женщине. И эти взмахи ресниц, этот ласковый разрез глаз… Толкаев просто не мог соврать рыжей фее.

Правда, заключавшаяся в том, что перед ней – блудный сын, не вынесший со стороны родни чрезмерную, недостойную провинности выволочку, ничуть не смутила девицу.

– Ты правильно поступил, – заключила фея, тихо усмехнувшись. – Мужчина должен иметь характер. Но и бродяжничать не стоит – так ты рано или поздно окажешься в тюрьме, а туда тебе лучше не попадать.

Удивительное дело – Толкаев думал точно так же. Ему захотелось произвести на девицу неизгладимое впечатление. Несмотря на возраст, он уже имел некоторое представление о высотах искусства быть галантным, поэтому взял её ладонь и прижал мягкие пальцы к губам. После чего представился:

– Артемий.

– Ева, – сказала в ответ рыжая.

– Я чувствую запах… Ландыш? Душистый табак? Это ваши духи?

– Да, – кивнула она. – Индийский жасмин.

– Можно, я подышу им?

Не дожидаясь ответа, Тёма склонил голову и замер в паре сантиметров от её шеи, задержавшись в этом положении на пять-шесть секунд. По тому, как натягивался сарафан на спине Евы, можно было понять, что дышит она глубоко и неровно.

– Прекрасно! – сказал Толкаев и выпрямился.

А она, разрумянившись и не поднимая глаз, улыбалась дрожащей улыбкой.

Через мгновение, пристегнув нагулявшегося пса, которого звали Гамаль, к поводку, они уже шли рука об руку к выходу из парка, и Тёма рассказывал Еве об университете и о своём увлечении живописью, о созвучии цветов, о мерцающем движении кисти…