Распознавания - Уильям Гэддис

ничего мало-мальски примечательного, разве что одевался он в подтверждение, что выглядит на несколько лет старше, чем есть. Собака подняла зад и села, не отрывая от него глаз, глядя, как он идет и делает тише фонограф, пока тот не стал почти неслышим. Он недолго постоял рядом, потом взял книгу. Когда открыл, из нее выпала бумажка, и он поймал ее пальцами. Садясь прочитать, снова встретился глазами с собакой, оба искоса приглядывались друг к другу, он — словно порицая присутствие собаки, черный пудель — намекая, что книга — недостойное внимания развлечение.

«Первое открытие, — это был текст о дельфийском оракуле, — говорят, совершили козы, пасшиеся на Парнасе подле большой и глубокой пещеры с узким входом. Пастух Корет заметил, как эти козы по мере приближения к зеву пещеры приплясывают и скачут престранным образом, необычное блеяние издавая; ему достало любопытства приглядеться поближе, и его охватил припадок безумия — он прыгал, плясал и пророчил…»{106}

— Проклятье! воскликнул он, когда гавкнула собака. — Если мне придется делить с тобой эту комнату, начал он, понизив голос, хотя черное животное как будто и носом не повело из-за его божбы. — Проклятье, повторил он, подтвердив это уже тише, и бросил книгу, — прыгал, плясал и предсказывал будущее… Он встал и налил себе еще бренди. Собака следила за тем, как он ходит по комнате. По-прежнему играла музыка, и он внезапно подошел ее выключить — так внезапно, что собака привстала, словно готовая прыгнуть у него за спиной. Он постоял рядом с замолчавшим фонографом, глядя на бумажку в пальцах. — I А О, I А Е{107}, прочитал он копию изящного итальянского полуготического почерка, который когда-то практиковал. Рядом с ним, на стене и на виду из другой комнаты, где сидел навытяжку пудель и наблюдал за ним, висели вымаранные начинания портрета Камиллы на гессо. Он постоял, глядя на них; потом что-то сдвинулось. Он развернулся. Это было отражение собаки в зеркале. Но она все еще неподвижно сидела в дверях. — Проклятье, сказал он ей прямо в глаза, — что в тебе такого есть, или нет, что ты сидишь совершенно самодостаточно, что ты можешь сидеть и знать… и точно знать, где твои лапы? Да, вот почему кошки так невероятны, нам известно, что они в любой момент знают, где их лапы, и знают, чем им нужно делиться с другими кошками, они не пытаются… притворяться… Бормоча, он вышел, выпил третий стакан, глядя в окно на дождь. Черный пудель последовал за ним и сел совсем близко, глядя ему в затылок. Он этого не заметил и, повернувшись, уронил стакан и разбил на полу между ними. Собака не шелохнулась. — Что ты здесь делаешь? в сердцах сказал он. — Что тебе здесь надо? Что ты… что ты от меня хочешь? Он чуть покачнулся, утер щеку рукой и обнаружил, что по нему градом катится пот. Потом внезапно снова вытер щеку. Собака наблюдала, как он медленно роняет руку, посмотрела ему в глаза и не шелохнулась.

— Двигайся! прикрикнул он. — С дороги, прочь! Собака сидела с разбитым стаканом у лап, глядя на него. За его спиной в стекло барабанил дождь. Затем вместо того, чтобы подвинуть пуделя, он сам развернулся и обошел диван. Двинулся к бутылке бренди на столе, к которому загораживала путь собака; но снова остановился у двери студии, перебрал стопку пластинок на полу. Собака подошла и остановилась, принюхиваясь, у порога. Он поставил пластинку и постоял с ногтем в бороздке, пока та вращалась. Затем пудель впервые вздрогнул, когда он опустил иглу и включил звук. Музыка была арабской. Собака склонила голову на одну сторону, на другую, глядя на него. — Есть фигуры, пробормотал он, поднимая правую руку и поводя в воздухе, словно обрисовывая очертания флейты из диссонанса. Собака прижала уши к голове, закрыла пасть, больше не пыхтела, больше не показывала зубы. — Есть фигуры и… изысканная сила… Оба наблюдали, как между ними медленно движется его рука. — Изменить линию, не прикасаясь… вот хрупкость. Собака чуть повернулась, чтобы взглянуть ему в лицо, на вспотевший лоб, словно искала там признаки или опровержение знаков, что он рисовал в воздухе. — Ни слова. Ни мгновения примеси. «Ты теперь уже правда можешь делать все, что хочешь!» Собака оскалила зубы в ответ на его грубый смех и смотрела, как он опускает руку, чтобы схватить бумажку, которую уронил несколько минут назад. — I А О, I А Е, во имя отца, и нашего Господа Иисуса Христа, и святого духа, iricerli estather, noch-thai brasax salolam… да, очень хорошо для коров в Египте… opsakion aklana thalila i а о, i а е…{108}

Собака зарычала на него. Он смял бумажку и бросил, но упала она медленно, у лап собаки. Та сразу вскочила и попятилась в другую комнату, где уже темнело, хотя не так, как в студии, где он сел, вцепившись в край стола, лихорадочно оглядывая раскинутые перед ним книги и бумаги. Он зацепился за «Демонолатрию» Ремигия и отодвинул в сторону, поднял обложку Libro dell’Arte и столкнул на пол, потом нашел перо и бумагу, уже открытую чернильницу и написал, медленно, с великим усердием и усилием:

Император

Его губы двигались, выговаривая буквы, как тут флейта пропала, музыка запнулась, оправилась, усилилась для столкновения, рухнула в лязге, и собака в другой комнате принялась трусцой носиться неровными кругами, принюхиваясь к воздуху, как будто отяжелевшему в духоте от лаванды.

…Властью великого ADON AY… его губы двигались, выговаривая буквы, потом слова,

…появиться тотчас, и заклинаю именами ELOIM, ARIEL, JEHOVAM, AQUA, TAGLA, MATHON, OARIOS, ALMOAZIN, ARIOS, MEMBROT, VAR1OS, ITHONA, MAJODS, SULPHÆ, GABOTS, SALAMANDRÆ, TABOTS, GINGUA, JANNA, ETITNAMUS, Z ARI AT N AT MIX…

Он остановился и прислушался. Затем

А. Е. A. J. А. T. М. О. А. А. М. V. P. М. S…{109}

Музыка прекратилась, осталось только царапанье собачьих когтей по паркету. Затем так же резко прекратилось и оно, а перо в руке зависло над влажными черными буквами на бумаге. Край глаза зацепило движение; он быстро повернул голову, увидел, как сама собой поднимается ручка фонографа, останавливается. Посмотрел в дверь, не увидел черного пуделя. — Собака, прошептал он хрипло. — Собака! Собака! Собака! Ни единый звук не оспорил его вызов, ни признание людей, в прошлом заточенных за произнесение Божьего имени наоборот, ни ответ Богу или Его Имя, три раза произнесенное шепотом задом наперед.

Он вскочил — рука соскользнула по столу,