А дом наш и всех живущих в нем сохрани… - Адрей А. Сорокин

педсовете разбирать работу Егора Васильевича Пантелеева не пришлось. Хотя он готовился, в ночь пришлось исписать гору бумаги с подробным объяснением его работы. В просторной учительской было мрачно. Никто не разговаривал. Было ощущение, что всех сковала невидимая пелена. Все уже с утра знали главную новость, собственно, ей и был посвящен педсовет. Уроки приостановили, но и дети сидели по классам ошарашенные.

– Нас постигло большое горе, – начала Мухина, ее голос дрожал, на глазах выступили слезы, но властные интонации в голосе от этого мягче не стали. – Умер Иосиф Виссарионович Сталин.

Учителя начали вставать с мест, стуча крышками столов и грохоча старыми стульями по паркету. Все встали, повисло молчание. Никто не решился нарушить тишину. Станислав Сергеевич, старый астматик, непроизвольно кашлянул. Чуть слышно прошептал: «Прошу прощения…» Егор обернулся на старика и, потеряв равновесие, ухватился рукой за спинку стула. Забыв, что под мышкой так и держал кипу своих отчетов. Бумаги рухнули на пол, разлетевшись по всей учительской.

– Пантелееф-ф-ф! – прошипела Мухина в его сторону и громко объявила: – Прошу садиться!

Школа была для Егора отдушиной. Его седьмой «Б» стал ему как родной с первой встречи. Старые учителя-товарищи предупреждали, что класс сложный, что психология подростков еще прибавит ему седых волос, что придется поработать с родителями. Но Егор Васильевич умело обходил острые педагогические камни. Когда Хачатурянц подрался с Баязитовым, Егор вызвал обоих на серьезный разговор. Хачатурянц держался гордо, вскинув голову вверх, готов был отражать любую атаку. Нос Баязитова распух и был похож на большую редиску. Егор едва держался, чтобы не расхохотаться. Полчаса понадобилось, чтобы прекратить страшную вражду. Друзьями они, конечно, не стали, но по крайней мере кавказскую кровную месть удалось остановить.

Когда Смирнова что-то не поделила с Кузнецовой, пришлось пустить в ход мужское обаяние. Оказалось, что обе красотки боролись за влияние над мальчиками класса. Его педагогические увещевания об отношениях были прерваны резким вопросом Смирновой: «А вы женаты?» Тут стало понятно, что экспертом в области половых споров Егор быть не может. Пришлось быстро перенести разговор в русло философских проблем. Как ни странно, помогло. Обе непризнанные королевы красоты ушли задумавшись.

Когда война группировок в классе достигла серьезного накала, Егор собрал всех и на выходные вывез за город. Костер, песни под гитару, ночь под звездным небом окончательно всех примирили. Седьмой «Б» стал для него настоящей семьей. Иногда Егору они казались очень взрослыми, а временами он смотрел и думал, какие же они еще дети.

Вечером дома мать спросила за ужином:

– Как дела в школе? – Она знала, что директриса не упускает случая покритиковать Егора. Почему-то выбрала его мишенью для всех нападок. Муж ее погиб на фронте, с тех пор всех, кто не воевал, она презирала.

– Горе, – сказал Егор. – Сталин умер.

– Слышала, – тихо сказала мать, а потом еще тише, почти полушепотом и перекрестившись: – Это не горе. Прости меня, Господи.

Надо было вести семиклассников прощаться с вождем народов, это еще одна строка для отчета о воспитании. Мухина в конце того пятничного педсовета специально выделила его: «Товарищ Пантелеев, прошу вас организовать класс для почетного караула у портрета Иосифа Виссарионовича, а также участие детей в церемонии прощания с товарищем Сталиным». Все разговоры вокруг были только об усопшем вожде. Вернее, их почти не было: люди подавленно молчали. Но, если решались заговорить, неизменно касались этого. Егор видел в глазах соседей страх. «Пойдешь?» – спросил его дядя Коля Жучков, хмурый сосед по лестничной клетке. Можно было не уточнять, всем понятно, о чем речь. Как будто вся Москва бежала на прощание в Колонный зал.

– Пойду, куда я денусь.

– Жалко тебе его?

– Пока не пойму, дядь Коль. Обстановка, конечно, давит.

– Вселенская скорбь, что и говорить. Послушаешь их, так солнце закатилось и тьма настала на веки вечные.

– Сегодня вон и правда пасмурно как-то.

– Говорят, Прокофьев умер[43]. Вот потеря…

Дядя Коля был преподавателем в консерватории. Егор помнил, как еще в детстве родители водили его к нему на частные уроки. Сначала за Егора взялись крепко, гаммы с утра до вечера, сольфеджио, в глазах рябило от нот. Спину ломило, и пальцы болели. Но через месяц занятий дядя Коля сдался: «Родители, отдайте мальчика играть в футбол. Чайковским ему не стать». Отец с такими выводами быстро согласился, а мама сильно расстроилась. Она уже грезила, как Егор во фраке играет на рояле в большом зале. Зрители внемлют, она сидит в первом ряду и гордится. И не дай Бог, кто-то закашляет во время паузы в шопеновской прелюдии № 4.

С утра в день похорон Сталина в Москве было прохладно. Мать сетовала:

– Егор, одевайся теплее, там, наверное, народу тьма. Стоять долго будете, безрукавку надень. Катину, она теплее.

Катя была подругой Егора со студенческих времен. Мама ее любила, все ждала, когда Егор решит жениться. Это один из самых непримиримых их споров. Егор понимал, что уже пора, что многие из его однокашников уже и детей родили. Но в нем жила какая-то неуверенность в будущем, червь сомнений, который вгрызался в душу всякий раз, когда в школе, на работе, случались какие-то неурядицы. «Странно я устроен, – думал он про себя иногда. – Вроде взрослый мужчина, педагог, а любые „Мухины“ могут выбить из колеи на несколько дней».

Мать, конечно, не вечна, придется с этим смириться. Но менять свой размеренный быт на постоянные семейные компромиссы он был не готов. То ли оттого, что почти не помнил детство в семье своих родителей, то ли просто потому, что не понимал своей роли в семье. Отец сначала почти все время пропадал на работе, потом в «ссылке» – так они дома называли его длительную командировку в Казахстан. А потом – война. Ну женится он, ну дети родятся. Что он будет рассказывать детям про деда? Что того чуть не признали врагом народа? Что он и на войну-то пошел, чтобы оправдать сомнительное прошлое? Егор часто задумывался, что отца, в сущности, не помнил и не знал. Катя однажды попыталась его расспросить о родителях. Ей казалось, что Егору будет приятно вспомнить детство. А ему сказать было нечего. Вспомнил, как ездили с отцом на рыбалку в деревню, как однажды всей семьей рванули в теплые края, в Ялту. Вернее, этого в его памяти не сохранилось, но фотокарточка в семейном альбоме была доказательством счастливого детства на ялтинской набережной.

Катя сама замуж не просилась. Девушка она понимающая, ждала, когда Егор сам созреет до судьбоносного решения. Ей и самой было интересно, когда ее терпение кончится. Для ее родителей их будущая свадьба была уже свершившимся фактом.