А дом наш и всех живущих в нем сохрани… - Адрей А. Сорокин

Зуев залпом выпил стакан и громко выдохнул. Протянул Сашке.

– Пей, тесть! Я Лизку твою страсть как полюбил! Если бы не она, окочурился бы здесь. Сам-то я калужский. Мне возвращаться домой не с руки, в деревне нашей убили всех, сволочи. Сейчас там вроде жизнь наладилась, но я уже здесь привык. Сначала и здесь было тяжко. Вон, видишь, сопка большая. Там наша зенитная батарея стояла. Оттуда вся бухта как на ладони. Ждали-ждали врага, а он не пришел! – Зуев залился пьяным смехом. Юджин сделал глоток водки за компанию и передал стакан хозяину дома.

– Вообще-то, я не пью, – ухмыльнулся Сашка, но глоток сделал. – Развезет меня сейчас… Эх, ну ладно, маленько можно.

Юджин слышал, что у чукчей из-за нехватки какого-то фермента опьянение наступает быстро. На Аляске он сталкивался с эскимосами-пьяницами, но все же в общине такие случаи были редки. Отец Феодосий застолий с алкоголем не поощрял. Гостеприимный хозяин был метисом, отметил про себя Юджин, возможно, у них с водкой особые отношения.

– Сейчас Провидения не узнать! Видели бы вы, что здесь было в первые годы. Вот эти чукчи от нас бегали по берегу! – Зуев хлопнул тестя по плечу, он начинал пьянеть на глазах. – Ну ничего, всех поймали, обустроились. Домики, отец, помнишь, какие у нас были – щитовые! Землю в стены насыпали! Вот как жили! Мужики наши руки в кровь натирали, пока эти казармы да блиндажи строили! Здесь на каждой сопке пушка пряталась, чтобы враг не прошел.

– А он и не прошел! – попытался вклиниться в разговор Сашка.

– Не прошел! – подтвердил Зуев и громко рыгнул. – А сейчас что? Ни хрена! Прикормили нас здесь и бросили! Часть расформировали, говорят, рокоссовцы – домой! А какой нам дом?!

– Дом – это хорошо, – улыбнулся Юджин, чтобы хоть как-то поддержать пьяный монолог лейтенанта.

– У тебя где дом-то? – повернулся к нему Зуев. – Погоди-ка, ты сам-то на каком фронте служил?

– Я? – Юджин не предвидел такого поворота событий. – Что значит «на каком»?

– Особист, что ли? – подозрительно посмотрел лейтенант.

– Не, ну какой особист!

– А! Так ты «тыловая крыса»! – Спирт ударил в голову Зуеву окончательно. – Я вот что тебе скажу: ты рот вообще не открывай, понял?! Пока ты в тылу прохлаждался, я с товарищами кровь проливал, понял?! У меня Федьку-друга на глазах миной разорвало на части. Его мясо вот на этих руках я носил!

Юджин невольно перекрестился.

– Господи, спаси.

– Вам бы всем «господи!» – Зуев начал хрипеть. – А я всех потерял на войне этой! Слышишь ты меня, «господи»! – Он ехидно передразнил Юджина, потом подскочил и схватил его за ворот рубашки. Сашка испугался и попытался его остановить. Зуев наотмашь ударил его в голову, Сашка упал. Пьяный лейтенант дыхнул на Юджина перегаром. – Крыса тыловая, я не посмотрю, что ты тут гостем заделался, я тебя сейчас, как того фашиста, на бревне раскатаю. Пока вы в своем тылу задницу грели, я за товарища Сталина в окопах подыхал и дружков своих терял. Будь ты хоть особист, хоть…

Юджин договорить ему не дал, молча перехватил руку Зуева. Хватка у него была железная, отправить в нокаут пьяного лейтенанта мог бы с одного удара, но не стал усугублять положение. Понимал, что если устроит драку, то разбирательство быстро выявит его нелегальное положение на приграничной территории. Аккуратно, глядя в глаза Зуеву, отвел его руку в сторону и взял за грудки.

– Ты, товарищ лейтенант, прежде чем руки распускать, голову иногда включай, здесь тебе не фронт, немцев нету, все свои. – Юджин слегка потянул Зуева вниз, тот, не удержавшись на ногах, рухнул в снег.

В проеме двери появился Мигель.

– Батя, что там у вас? Все в порядке? Вас к столу всех зовут.

– В порядке, сынок. Некоторых надо в постель уложить. Проспаться не мешало бы.

Из сугроба поднялся Сашка. Из губы шла кровь. Он, размазывая кровь по лицу, тихо сказал Юджину:

– Ты нам тут свои американские порядки не устанавливай! Зуев хоть и шальной, когда выпьет, а все ж таки свой он мне. Мне без него некуда деться, у нас свои законы. Завтра самолет, улетите в Марково, а там пусть вас ваш Бог бережет.

К вечеру следующего дня к Сашке пришел вестовой, самолет на Марково готовился к отправке.

Глава 13

Москва, 1953 год

Самым большой ценностью в доме Егор считал похоронку. Это было зримое ощущение отца. Правда, мама не любила, когда он так говорил. «Не похоронка, – бурчала она сердито. – Извещение. Не хорони его». Хотя и ей, конечно, становилось понятно – отец погиб. Говорили, что в том котле под Калугой немцы накрыли ополченцев внезапно, никто оттуда живым не вышел. Мясорубка там была серьезная, чего уж говорить. Извещение принесли почти через год после смерти отца. Письма от него приходить перестали в том же сорок первом. Мать ждала, оставалась еще невесомая надежда. По радио ловили каждую сводку с фронта. Но когда стало понятно, что немцы давно перешли районы дислокации отцовского подразделения, Егор ждать перестал. Ждать перестал, а поверить в то, что отца больше нет в живых, не мог. Отец начал ему сниться. Забылись все ссоры. Многое бы он сейчас отдал, чтобы поговорить с ним. Во сне он приходил к нему, молчал и улыбался. И это молчание оглушало Егора сильнее, чем ночная сирена. Он вскакивал с кровати, открывал глаза и после мучительного, разрывающего голову напополам гула оказывался в ночной тишине их деревенского дома. Похоронку привезла мама, когда ездила в город купить продуктов и проверить квартиру. Она тогда вернулась в деревню бледная. Ее тонкие руки дрожали, когда доставала из сумки сложенный вдвое серый бланк. «Извещение… ваш муж рядовой Василий Платонович Пантелеев, 1924 года рождения, пропал без вести».

Потом, когда уже фашистов стали оттеснять назад, в сорок третьем переехали обратно в израненную Москву. Егор написал заявление в военкомат и поступил в пединститут, один из немногих вузов, которые продолжали работать во время войны. Ждать отца для матери стало делом принципа. Никаких разговоров о мрачном исходе ожидания не допускалось. Все больше времени мать проводила за молитвой у той самой иконы, которой так дорожил отец. Егор был далек от церковного календаря, поэтому с удивлением наблюдал, как мать иногда подолгу читала затрепанный молитвенник, сделанный из четвертушки школьной тетради. «Отче наш, иже еси на небесех…»

Он все больше времени стал проводить в институте. Приходилось и учиться, и там же работать.