Стены Иерихона. Лабиринт - Тадеуш Бреза

И тут услышал за спиной взрыв смеха. Но то, что сказал Мотыч, к счастью, не услышал.

— Оставьте его. Он хочет провалиться сквозь землю.

Метка Сянос улыбнулась Костопольскому.

— Ну, отчего же, — проговорила она искренним, деловым тоном. — Вовсе вы мне не мешаете.

В ее намерение входило еще что-нибудь прибавить к этим словам, ее тянуло к ответам щедрым, причем на любые вопросы, не исключая, избави бог, и риторических, однако Костопольский уже наслушался досыта, ему хотелось поговорить, и ничто так не развязывало ему язык, как красота. Чтобы пожирать глазами, ему надо было что-нибудь рассказывать. Он чувствовал бы себя не в своей тарелке, приведись ему смотреть молча. Ему к тому же хотелось с помощью настырной болтовни заставить свои глаза беззвучно выразить восхищение, которое росло в нем неумолимо. Но Метка в подобных ситуациях была неспособна сдержаться. Всякий, взглянув на нее, понял бы, что ею восторгаются. Ей в ту же минуту начинало казаться, что она допустила какие-то мелкие оплошности в туалете. Начинала она с самых распространенных, перебирала их про себя, вроде бы все, что только возможно, было в порядке, но она не успокаивалась. Ей хотелось говорить и говорить то о своем платье, то об инстинкте ориентации, то о своих зубах. В платье она в сравнении с фасоном изменила лишь складку, и вышло отлично. Вот была впервые в Гданьске, вечером бросила взгляд на план города, а наутро подсказывала мужу, где надо свернуть. К зубному она пошла перед свадьбой, он ее и на кресло сажать не хотел. Очень велика вероятность того, сказал врач, что мы с вами никогда в жизни не увидимся.

— И несмотря на все это, — вздохнула она, — я часто спрашиваю себя, счастлива ли я.

— Так ведь это всего лишь ваш капитал. — Костопольскому дозволялось прибегать к подобным выражениям, поскольку он был экономистом. — Счастье будет зависеть от того, как вы пустите его в дело.

— Вот именно, — обрадовалась Метка, что не очень-то вязалось со сказанным Костопольским. — Я всегда говорю, что могла бы на что-нибудь пригодиться.

— Себе, себе! — Костопольский придерживается принципа, что поначалу надо относиться к женщине весьма серьезно. — Самое главное, пригодиться самой себе. Если вы обладаете ценными чертами и не находите способа использовать их к своей выгоде, то что же удивляться другим.

У Метки сердце екнуло при мысли, что за черты, которые она так ценила в себе, ей когда-нибудь придется держать ответ.

— Человеку надо помочь, — воскликнула она. В этот миг она помнила только о себе. О себе как о женщине. На которую все заглядываются. — Это страшно, — нервничала она. — Все рассыпаются передо мною в любезностях, но никто не в состоянии помочь.

Костопольский сказал наугад:

— Ибо вам нельзя помогать, вас нужно принуждать!

Метка цепким взглядом вонзилась в лицо Костопольского. Разговор не менял его. Краше он не становился. Глаза водянистые, волосы если бы кто взялся, мог бы все пересчитать за час. Правая щека, нижняя губа, шея в шрамах. Наверное, доброй горстью осколков брызнула ему в лицо шрапнель. Это под Киевом его так отделали, пожалела его Метка. За то, что он так настрадался, а не за то, что его так изуродовали, ибо даже среди женщин Костопольский славился не лицом. Его мужскую красоту надо было принимать, не ища в ней того, что легко бросается в глаза, — притягательность тела. В физическом отношении Костопольский был ничто. Некрасив для тех, которые не знали, кто он такой! Но кто же мог не слышать о нем? Ах, так вот как он выглядит! — прошептала Метка, увидев его первый раз. И его внешность принималась безоговорочно. Так, как верующие принимают изображение папы. Какое бы оно ни было, это делу не помеха!

— Я и одна пойду, куда мне нужно будет, — ответила Метка. Она больше не улыбалась.

— Вами, однако, кто-нибудь должен руководить.

Серьезный она человек или совсем ребенок? — раздумывал Костопольский. Бесспорно, одна из самых красивых женщин в Варшаве. Слишком прекрасна, чтобы быть заурядной особой. Слишком заурядна для красавицы. Не было в ней какой-то своей искорки, но как же все в ней великолепно. Очаровательная головка, радовался Костопольский. Фигура чересчур грузновата, словно постамент. Все вместе напоминает статую вообще, ничью статую? Теория очень красивого тела, а не кто-то конкретно.

— В принципе все хотели бы мной руководить, а на самом-то деле я всегда одна, — призналась она.

Костопольский не сводил с нее глаз. Невыразительных, тусклых, водянистых. Но это разбавленное винцо больше кружило головы женщинам, чем нередко самые красивые глаза. Оно, капля по капле, приковывало к себе внимание. Метке недавно снился экзамен на аттестат зрелости. Учитель математики смотрел на нее то своими глазами, то глазами Костопольского; она вспомнила свой сон. И подумала, что еще очень нескоро забудет эти взгляды.

— А муж?! — невзначай бросил Костопольский.

Из целого набора чьих-то кокетливых приемов в памяти ее осталась такая вот фраза. Она выдала ее за свою.

— Нельзя одновременно поклоняться двум богам, женщине и карьере.

Костопольский не строил иллюзий, что с Меткой у него все пойдет просто, как это можно было бы заключить из ее слов. Она, конечно же, страшно желала, чтобы Костопольский приступил к делу, причем желание подогревалось еще и тем, что Метка знала, как она строптива. Он чувствовал в ней и эту готовность, и то, что именно на него она возложит бремя увлечь себя. Он ведь так опытен. Донжуаны существуют затем, чтобы и у неприступных женщин кто-нибудь был. Мысль эта рассмешила Костопольского.

— Я к вашим услугам! — прошептал он и подморгнул в знак того, что это шутка.

Она сделала вид, что не расслышала, но, хотя и не без колебаний, следуя своему решению, рассказала историю, которую ей напомнили слова Костопольского.

— Сестра моей мамы была известной во всей Варшаве красавицей. Однажды обе они очень поздно возвращались домой. На Саксонской площади кто-то пристал к ним. Мама, скромная, тихая женщина, чуть не в слезы: «Какие несносные эти мужчины!» А та, опытная, которая была нарасхват, утешает ее: «Не бойся, они только притворяются такими».

Костопольский позволил себе быть чуть менее серьезным.

— Притворяются! — улыбнулся он. — Вовсе не притворяются, просто тотчас же у них пропадает всякая охота.

Метка