Стены Иерихона. Лабиринт - Тадеуш Бреза

совет без столь же хороших аргументов. Были они у него? Можно ли ему воспользоваться ими? Костопольский вздохнул. Не должен он. Почему они не хотят верить на слово, что дела плохи. Сам он — в этом, кстати, Костопольский признался Метке — уезжает. Порой он даже обвинял себя в том, что, говоря точнее, бежит. Моральное право было на его стороне. Так ли уж это верно? Прошло целых восемь лет, как он перестал быть министром. То самое время, когда он из кожи лез вон, чтобы стать премьером! Затем, пересчитав все ступеньки карьеры, соскользнул вниз. Сегодня должность в небольшом частном банке. Он — Хирам! — бесспорный председатель самых крупных хозяйственных институтов. Где он очутился. За что? За пессимизм. За бельмо, которое закрывало от него силы страны. За все свое беспокойство, из-за которого он не верил, что сами угонимся за временем. От его памятных записок отворачивались с неприязнью. Печататься он не пытался, предчувствуя, что наверняка зарежут. И все реже говорил о своих опасениях. Не ровен час, попадешь еще в дом для душевнобольных. Он взрастил в себе какую-то хворь, беспокойство, страсть к спешке, манию, что нависла какая-то угроза. Если страна как целое могла бы страдать неврастенией, он был бы ее выразителем. Так говорили о нем настроенные к нему благожелательно. Нынешний премьер определил это иначе: «Трус, вот что, достаточно одного слова — трус. Баста. Точка. Конец!» Костопольский исследовал все, что касалось его положения. Путь передо мной открыт — пришел он к выводу.

В мыслях он чаще всего уезжал в Аргентину. Туда и искры из Европы не долетят. Континенты разделяет огромный вал воды. Оказаться за ним! Костопольский не думал, что будет потом. Увильнуть — вот единственное, чего он страстно хотел. Он еще раз обвел взглядом лицо Метки, затем Сяноса. Ему так хотелось дать им хороший совет. Они никак не могли его понять! Даже если в известной мере они и последуют за ним, то не потому, что он их убедил, а из суеверия или на всякий случай. Он уже чувствовал, что улыбка, которая то и дело пробегает по толстым губам Сяноса, вызвана тем, что у него такое серьезное выражение лица. Он не хотел менять его. Им завладел страх, непереносимые жизненные трудности, с которыми он столкнулся, подточили его спокойствие. Его бросало в дрожь от ужаса, что вдруг что-то случится и он не успеет. Неужели же он, который все предвидел, он, который предостерегал Сяносов, позволит в последний момент застать себя врасплох?

— Пока хорошая погода! — прошептал он. — Вы держитесь великолепно. Дай вам бог подольше так. — Вдруг он несколько раз топнул ногой, но ковер приглушил звук. — Но почва, почва, — зашипел он. — Вы отдаете себе отчет, на какой почве!

Сянос веселился, но сумел скрыть это. Костопольский скорее раздразнил его, чем напугал. Агенты, которые объезжали приграничные области, случалось, возвращались с такими же глупостями.

— Война? — спросил он.

Толпы, приманенные бильярдами Сяноса, оставляют кии, чтобы освободить руки для винтовок. Такое когда-нибудь должно наступить, как смерть. Но Сянос никак не мог себе представить, что и то и другое может коснуться его самого. Монеты в двадцать грошей, круглые, словно кровяные шарики, серебряной рекой отовсюду стекались в его конторы. Наверняка воды в этих реках со временем поубавится, может, они и пересохнут, но ведь не теперь же. Мяса, цвета, сил должно набрать его дело, еще не растаяли все долги, счета в банках не обросли жирком. Успех пока лишь латал старые дыры, через месяц-другой будет пройден рубеж, когда Сянос сможет выровнять положение и начнет подниматься вверх на чистых прибылях. Разве он все так хорошо отладил затем, чтобы бросать дело? Это, казалось Сяносу, мало соотносилось с действительностью. Камень катится под гору, чтобы вдруг остановиться. Как?

Костопольский, по-видимому, тоже исключал подобную возможность.

— Война! — Он чуть вытянул губы, тихо дунул и, как мог категоричнее, покачал головой. Нет! Война, нет! Но и это его вовсе не радовало. Ибо, говоря так, он отнюдь не имел в виду, что будет мир. Он знал великое множество вариантов. Отбросил самый кровавый. Но и остальные розовыми не назовешь.

— Здесь что-то произойдет. — Костопольский огляделся по сторонам. — Давление в мире растет, вот-вот оно достигнет такого уровня, что нынешний порядок вещей лопнет. Все решат гигантские мобилизации и непосредственно после них мирная конференция. Нынешние достижения статистики, существование различных методов интегрального исчисления позволят людям тотчас же приступить к подведению баланса. Поля сражений — это ведь не единственно возможные счеты.

Сянос спросил:

— И вы полагаете, что мы не смогли бы подсчитать как надо?

Костопольский проглотил слюну. Прикрыл глаза. Гражданское мужество, которое он сумел воспитать в себе, обошлось ему очень дорого. И он наслаждался вкусом его плодов.

— Сегодня нет. — Слова эти он произнес очень выразительно.

Значит, завтра — да! Сянос облегченно вздохнул. Всякую вещь он всегда трактовал так, чтобы это выходило ему на пользу. Он не любил разговоров о духах, как не любил и пессимистов. В конце концов, не было случая, чтобы мир не справился с каким-нибудь несчастьем. Человек, если он очень хочет, тоже справится.

— Сегодня — вполне определенно нет. — Костопольский смело не оставлял настоящему никаких шансов, ибо выхода не видел. — Труднее всего как раз помнить, что мы живем сегодня.

Он глубоко вздохнул. Сам начал. Значит, должен и кончить!

— А между тем все то, о чем я говорил, может случиться вот-вот. Неожиданный наплыв каких-нибудь новых государств, новых границ либо резкий возврат к старым. Эти перемены приведут к еще более серьезным. Нации, культура, политика отойдут на второй план. Явится новый Христос. На сей раз ради решения не нравственных проблем, а экономических. И двинется на все густо населенные континенты со своими проблемами. Христом этим не будет никто из тех, кого вы знаете. Когда есть сила, необходимо лишь вдохновение. И опять окажется верной мысль, что богатым трудней попасть в новый рай, чем верблюду пройти в игольное ушко. Дай бог, чтобы мы сами передали в общие руки то, что у нас есть. Надо при этом помнить, что время, в которое мы живем, — это не время уговоров. Возможно, придется поддаться принуждению. Вопреки желанию. Вопреки выгоде и убеждениям. Я решил быть начеку.

Сянос хорошо умел считать собственные деньги, но, когда речь заходила о великих проблемах, эгоизм его испарялся. Он не раз думал,