Стены Иерихона. Лабиринт - Тадеуш Бреза

— И это наихудший вид притворства! Все мы предпочитаем тех, кто ничего не умеет, тем, кто ненадолго.

Она немного сконфузилась.

— Вы понимаете, о чем я говорю, — сама того не желая, пояснила она торопливо. — Совсем не о физической стороне дела! А о том, что не успеешь оглянуться, а с любовницей такой обращается уже как муж, все как-то обыденно, все как по обязанности. Любить хотели бы все, да вот никто не умеет!

Костопольский обвел взглядом гостиную.

— Никто? — Он поморщился. — Вы хорошо искали?

Ничто уже не напоминало в Метке женщину, которая кокетничает. Она смотрела на Костопольского хмуро, словно ее донимали какие-то домашние хлопоты. Если бы не слышать, о чем она говорит, можно было бы подумать, что ее занимает проблема склонности не к мужчинам, а к полноте. И обеспокоена она тем, что теперь придется во многом себе отказывать, но что это будет за жизнь?

— Я не могу слишком часто пробовать, — сказала она. — Да и вообще подобные вещи немного пугают меня. Естественно, я ни о чем, что было, не жалею. А если мне и не хочется, то вовсе не оттого, что с этим связано немало неприятностей. Желание отбивает у меня, скорее, само удовольствие.

И она опять покраснела.

— Я и сейчас не говорю о физической стороне дела, — с трудом прошептала она.

— Вы в этом уверены?

Костопольский упорно рассматривал лицо Метки. Можно было еще глубже погрузиться в ее глаза. Выражение их не менялось, казалось только, что, хотя цвет их, темно-синий, стал еще гуще, они сделались прозрачнее, пропуская в себя человеческий взгляд. К беседе, которую она вела, она не готовилась заранее. Ей и в голову не пришло бы разговаривать подобным тоном с кем-нибудь из знакомых мужчин. Так исповедоваться в своих недостатках может молодой поэт перед критиком, который пробудил в нем доверие к себе. И если, кто знает, он этим воспользуется, не страшно; самое главное, помог бы советом. И действительно, хотя Костопольский и был ею очарован, он не относился к разговору как к возможности сразу же приступить к стараниям присоединить Метку к своей коллекции. Ему хотелось докопаться до сути самой проблемы.

— Вообще-то верите ли вы в примат плоти? — допрашивал он ее, словно на экзамене по катехизису.

Ее захлестнул гнев, почему, говоря на эти темы, нельзя обойтись без нелепостей. Она запуталась.

— А что такое плоть? Разве это известно? Не красота, она слишком хрупка. Не сила в сближении, хотя, правда, тут обо всем забываешь, но потом тотчас же забываешь и о сближении. Так какой прок мне от такого забвения, к которому не привлечена даже память. Все не то.

Костопольский не мог еще понять, какова она. Холодна или, напротив, как раз горяча. Мысль обладать ею все больше захватывала его. А не сама Метка. Она все еще казалось ему скорее олицетворением красоты, а не женщиной. Воплощением совершенства того типа, которому покорялись ушедшие эпохи. Он даже и не знал, как к ней подступиться. Его это нимало не огорчало. Школой Костопольского был полный покой. Он не говорил, что восхищен. И сам не пытался вызвать к себе восхищения. В любовных делах он добивался своего, овладевая предметом. Не очаровывал, зато выслушивал исповедь о разочарованиях. Казалось, он отправлялся в страну любви как посланец рассудка. Он предлагал себя, не гарантируя, что любовь придет, а обещая, что это не будет пошло.

— Одно могу утверждать со всей определенностью, — начал он тоном доктора, который сидит за столом после осмотра больного, но еще не взялся выписывать рецепт, — просто-напросто никто вас не занимает. Ну хорошо, узнаете вы об этом. И что? Можно прожить годы и годы — и не влюбиться! Но любовь-то в эти годы нужна. Чужой, как видно, вам недостаточно. Результат она приносит ничтожный. Вы все удивляетесь, что ваш жизненный фонд так скромен. Но вы ведь в одиночку пополняете его! Так вас ничто не удовлетворит. Послушайте-ка меня. Поразмышляйте обо мне. Я присматриваюсь к вам очень давно. Если вы мне поможете, я разгадаю вас. От меня вы о себе узнаете все, что может подметить человек у другого и осмыслить в нем. К слову, и очень сжившиеся друг с другом люди не всегда любят говорить кое о каких вещах. А я и тут помогу вам понять себя.

Костопольский обращался к женщине, словно выступал в комиссии сейма, если принять во внимание, что — так говорили — к комиссии он обращался как к женщине. Что он умел делать как никто другой, так это кротостью завоевывать к себе доверие. Во-вторых, не допускать и тени подозрения, что у него есть свой интерес, убеждать, что, когда речь заходила о решении, нельзя медлить и минуты. Он советовал выгодное дело, которое его якобы не занимало. Он указывал людям на пропасть перед самым их носом, указывал словом, даже не жестом, и уж никогда не вскакивал со стула. Причем поступал так не оттого, что был флегматичен или бесчувствен, а в убеждении, что спокойствию и рассудительности — этим двум надежным крыльям, всегда способным спасти, — всюду должно найтись место, даже на самом дне пропасти. Впрочем, если уж пропасть, то на дне ее всегда спасение; если дно, то непременно лестница, ведущая наверх, или боковой выход не сразу, так спустя какое-то время отыщутся. Вот самоубийство как раз и доказывает, что люди умеют загонять себя в угол! Можно ли относиться к самоубийцам всерьез, хотя и трудно быть более серьезным, — рассуждал Костопольский. Пуля им в голову входит легко, а все остальное — с огромным трудом. Это прекрасно, что поступком своим они как бы объявляют: жизнь для них не единственная крайность. Но не надо из-за этого впадать в другую. В смерть! Жизнь дана нам пожизненно. Есть ведь такие спекуляции, которые с нею не проходят. Костопольский сверлил Метку глазами. Чýдная женщина! Кто знает, не будет ли она моим прощанием с родиной! — расчувствовался он. Он давно сказал себе, что уедет. В последние месяцы мысль эта стала навязчивой идеей. Может, в Южную Америку? В далекий мир. Лишь бы не в иной.

— Открою вам свой секрет, — решившись на искренность, он совершил преступление, отходя от своих принципов и немного злясь на себя, но и был растроган тем, что Метка вынудила его к этому. — Я убираюсь отсюда.

Она не