Четверокнижие - Янь Лянькэ

пеньки выбросили побеги, высокие и сильные, совсем как моя пшеница. Лагерь встретил меня тишиной, во дворе было пусто, только Богослов выходил из нужника, завязывая штаны; увидев его, я нарочно замер на месте, чтобы он подошел первым. Вот он зашагал навстречу, узнал меня и вдруг остановился как вкопанный, а глаза застыли на моем лице.

— Господи, чем ты заболел? — удивленно выдохнул Богослов. — В лице ни кровинки!

Я улыбнулся:

— Я вырастил пшеницу с колосьями больше чумизных.

— Что у тебя с руками? — не сводя с меня глаз, говорил Богослов. — Посмотри, какой ты худой и бледный! На человека не похож!

— Погляди на мои зерна. — Я подошел к нему и раскрыл ладонь. Горошины пшеничных зерен намокли от пота, и несколько зерен слиплись в комок. Богослов увидел зерна, и рука, которой он завязывал штаны, так и застыла на поясе, рот открылся, хотел что-то произнести, но не смог вымолвить ни слова и остался открыт, словно от испуга никогда больше не закроется.

— Я поеду домой, — сказал я, пряча ладонь. — Честь по чести приклею свои пять звезд на табличку, как приклеил Лаборант, и с табличкой в руках пойду отсюда куда подальше. — Сказав так, я бросил Богослова и отправился к Мальчику — без стука толкнул входную дверь и шагнул внутрь. Мальчик спал, тростниковый веер выпал из его руки на пол, пот и слюна стекали по щеке на каменное изголовье. Услышав, как хлопнула дверь, Мальчик подскочил на постели, и, не дожидаясь, когда он опомнится, я протянул ему огромные зерна на ладони и громко прокричал:

— Я вырастил пшеницу! Каждый колос больше чумизного, размером с кукурузный початок, погляди на мои зерна!

Мальчик протер глаза, покатал пальцем зернышко на моей ладони, посмотрел на меня и снова наклонился пощупать зерна. Сонная растерянность на его лице сменилась чистым наивным светом. Мальчик схватил вещи с кровати и стал быстро одеваться, чтобы идти со мной к пшеничной роще на песчаном холме, чтобы пожать колосья, которые выросли больше чумизных, каждый размером с кукурузный початок. Как я и думал, пока мы собирались, Богослов поднял на ноги всех заключенных в своей казарме, к ним примкнули разбуженная шумом Пианистка, Докторша и еще несколько женщин. Полтора десятка человек шагали следом за мной и Мальчиком к песчаному холму, у каждого в руке было по бледнокрасному пшеничному зернышку величиной с горошину или даже арахис; переговариваясь, мы быстро шагали по тропе и на закате вышли к песчаному холму с террасным полем на восемь грядок.

Там я с грохотом остановился, а в следующий миг стрелой бросился к грядкам. Восемнадцать колосков, которые я перед уходом обмотал газетами и тряпками, исчезли — их срезали и унесли, а тряпье с газетами бросили на землю или оставили висеть на жердях. Одни стебли неприкаянно торчали из грядок, похожие на деревья с отрубленными макушками, другие лежали, втоптанные в землю, вповалку с жердями и шпалерами. Громко крича, я заскочил на поле, бросился ощупывать безголовые пшеничные шеи, осматривать поваленные стебли, наконец на самой высокой шпалере третьей грядки я увидел клочок бумаги — дрожащими руками сорвал его и прочел короткое послание:

«Извини, если кровяную пшеницу отвезут в Пекин, на будущий год всей стране придется поливать пшеницу кровью, как всей стране пришлось плавить чугун из черного песка».

И всё. Иероглифы на белом листе, вырванном из записной книжки, были начертаны небрежной скорописью, чтобы я не мог опознать почерк. Глядя на записку, на казненные пшеничные деревья, напоминавшие тростник или бамбук, я без сил осел на землю, словно из меня вынули все кости; вместо лиц Мальчика и заключенных передо мной маячили полтора десятка деревянных масок с гримасами ужаса, застывших под закатным солнцем. И теперь я рыдал так горько, что плач мой пробивал небо и раскалывал землю.

Глава тринадцатая

1. «Мальчик небесный», с. 340–350

И ничего не стало.

Мальчик рвал и метал, колотил посуду, разбил столовский котелок. Мальчик кричал:

— Кто вернет мне колосья, получит пять больших звезд!

Никто не вернул колосья. Мальчик схватил пистолет, приставил дуло к виску:

— Не вернете колосья — я застрелюсь! Вы будете виноваты!

Никто не вернул колосья.

Мальчик горько заплакал. И белый свет померк.

И лик Мальчика потемнел. После уборки пшеницы Мальчик снова отправился в поселок на собрание, но не получил ни грамот, ни красных цветков.

И тем более не смог выполнить заявленное в прошлом году обязательство и собрать пятнадцать тысяч цзиней пшеницы с му. Опытный участок площадью один му густо засеяли пшеницей, потратили больше тысячи цзиней посевного зерна — посчитали, если одно семя даст колос в тридцать зерен, урожай на опытном участке составит тридцать тысяч цзиней. Если одно семя даст колос в двадцать зерен, урожай составит двадцать тысяч цзиней. Если одно семя даст колос в десять зерен, урожай составит десять тысяч цзиней. Но где вы видели колос, в котором созрело только десять зерен? Даже если зерна будут мелковаты и в каждом колосе созреет всего два десятка зерен, все равно урожайность опытного участка превысит десять тысяч цзиней. Думали, собрать десять тысяч цзиней пшеницы на опытном участке — плевое дело. Пшеница взошла густо, травинка к травинке, но когда ростки вытянулись по колено высотой, случилось ненастье, дождь хлестал всю ночь до самого утра, пшеница дружно легла на землю побитая и больше никогда не оправилась.

Люди ведрами носили воду на поле, но побеги росли до того густо, что иголку было негде воткнуть, и вода не питала землю.

За три дня вся пшеница на опытном участке пожелтела и засохла на корню. Вся, без остатка.

Без красных цветков и красных грамот Мальчик восскорбел в сердце своем. Три дня ничего не ел. Исхудал, как пшеничные стебли на опытном поле. Побывал с делегацией на других участках и в окрестных деревнях — там люди убрали с полей ровно столько пшеницы, сколько заявили по осени: тысячу цзиней, две тысячи цзиней, пять тысяч цзиней, восемь тысяч цзиней с му. И у околицы каждой деревни, у каждого поля выстроились новенькие амбары, до самого потолка забитые холщовыми мешками с зерном. Начальство заходило в амбар, тыкало в мешок у входа заточенной бамбуковой трубочкой. И зерно с шорохом стекало по бамбуковой трубочке на пол. Но наверху — и в штабе, и в уезде, и в округе, и в провинции — делали главную ставку на девяносто девятый участок: девяносто девятый участок дал обязательство собрать пятнадцать