Четверокнижие - Янь Лянькэ

пшеничных стеблей. Я поставил четыре соломенных пугала, но спустя несколько дней птицы привыкли к пугалам и рассаживались у них на голове и плечах, весело распевая свои песни. Как я и надеялся, зерно наливалось, пшеница цвела, вчера колосок был с мизинец толщиной, а сегодня — уже с указательный. Сегодня колосок размером с большой палец высокого мужчины, а через пару дней смотришь — он вырос величиной с самый настоящий чумизный колос. Два стебля вымахали выше меня ростом, — чтобы уберечь их от птиц и ветра, я залез на табуретку и привязал колоски веревочками к шпалерам. Пока возился с веревочками, лицо мне овеяло чистым благоуханием молодой пшеницы, прозрачным, словно запах масляного сиропа. Чтобы не отлучаться с пшеничного поля, я сплел из травы и прутьев циновку и устроил из нее навес от солнца. Принес из хижины табуретку и переставлял ее туда, куда переползала тень от навеса, и даже после обеда не решался лечь и вздремнуть.

Наконец нижние листья пшеницы тронуло желтизной. Влажные ости высохли и сделались цвета облаков, но в толщину остались как верхние прутики у кустарника, а длиной почти три цуня. В пору налива я сидел под навесом на краю поля, отгонял воробьев, и мне часто казалось, будто в воздухе над колосками пляшут маленькие красные точки; я думал, что глаза устали от яркого солнца, но однажды притащил на поле табуретку, чтобы посмотреть поверх пшеничных голов, и в самом деле увидел, что над остями клубятся мелкие красные мушки, прилетевшие неведомо откуда. Клубы красных точек и ниточек, похожих на туман, крепко пахли травой и пшеницей, а еще дразнили ноздри мясным запахом налившихся зерен.

Я спустился с табуретки.

Постоял у пшеницы, подумал немного, сковырнул зернышко из самого большого колоса на поле. Колос вырос даже больше чумизного, зернышко я взял из нижнего ряда. Оно напоминало желтое кукурузное зерно, которое вынули из початка, только снаружи отливало зеленью, из-под которой виднелась бурая внутренность; я рассматривал его на ладони и понимал, что колосья у моей пшеницы выросли даже больше чумизных, и зерна в них размером с горох, но совсем не такие плотные и тугие. Пшеничное зерно на моей ладони лежало под раскаленными лучами, и солнечный свет прожигал оболочку до самой сердцевины. Густая и клейкая бурая капля, наполнявшая сердцевину зерна, быстро истаяла, зерно сморщилось, словно тощий бурдюк, из которого выпарили всю воду.

Я раздавил зернышко зубами, буроватая жидкость распустилась на языке пшеничной сладостью с терпким привкусом крови. Я стоял в тени пшеничных колосьев, смотрел на кроваво-алую пыльцу, что кружилась над созревающим зерном, и понимал, что до сих пор был скуп со своей пшеницей. Она выросла такая высокая, каждый стебель толщиной с тростниковый, листья густые и широкие, как у деревьев по весне, и вся моя кровь уходила в листья и в стебли, а колосьям наверху питания из земли доставалось совсем немного. Воздуха им хватало, света хватало, а вот подкормки было мало. Чтобы колос получал питание, я должен был давать пшенице в несколько раз больше крови, чем раньше. Я не мог беречь свои пальцы, запястья и голени, скупо высчитывать, сколько капель крови сегодня выпила пшеница. Я должен был щедро и великодушно полить пшеницу кровью. Ночью пшеница лучше впитывает подкормку, а днем ее питает свет и воздух. И я решил взяться за дело тем же вечером, наполнил водой тазик, ведро, котелок и другую посуду, принес на поле, а когда солнце пошло к закату и лучи его сделались мягче, я наточил нож, прокипятил его в соленой воде, взял мотыгу и принялся осторожно раскапывать землю вокруг каждого стебля: там я находил место, где корни росли гуще всего, делал рядом ямку, ставил блестящее лезвие ножа у самых корней и уже не смотрел, сколько ран и шрамов у меня на пальцах, руках и голенях, только зажмуривался, стискивал зубы и со всей силы рассекал лезвием плоть (особенно трудно было разрезать ножом зарубцевавшийся шрам), и когда кровь шумной волной выливалась из раны прямо к корням, я не считал капли, не прикидывал, сколько крови дам одному колосу — одно блюдце, два блюдца, половину чашки или целую чашку; когда плоть немела от боли, а кровь останавливалась, я перевязывал рану сухой тряпкой, вываренной в соленой воде, заливал в кровяную ямку несколько чашек воды, наконец густая кровь вперемешку с водой просачивалась к корням пшеницы, я закапывал ямку и шел к следующему колосу, разрывал землю, находил место, где корни росли гуще всего, делал рядом ямку и рассекал другой палец или запястье, чтобы пожертвовать пшенице блюдце или полчашки своей крови.

Ради сорока восьми колосьев я сорок два раза рассек себе пальцы, ладони, запястья, руки и голени. Не знаю, сколько крови досталось тем вечером пшенице, но когда я поливал последние полтора десятка стеблей, кровь из рассеченного предплечья пришлось выжимать насильно, другой рукой. Тряпки, которыми я повязывал пальцы, ладони, предплечья и голени, наслаивались друг на друга. Наконец из ладоней с предплечьями стало невозможно выцедить ни капли крови, и мне пришлось рассечь вены на правом запястье, — венозная кровь полилась в чашку, в плошку, в тазик, скоро головокружение сделалось невыносимым, и когда мне показалось, что я сейчас закружусь и оторвусь от земли, подхваченный ветром, я перетянул шнуром вены на правой руке и остановил пенистый красный поток. Венозной кровью я наполнил последние несколько ямок. Я не чувствовал боли ни от четырех десятков порезов, ни от рассеченных вен на правом запястье, только мышцы во всем теле онемели и перестали слушаться, словно в них не осталось ни капли силы. Последние ямки я закапывал не мотыгой и не руками, я сидел на земле и нагребал в них песок ногой.

Солнце закатилось, над западным краем неба висела влажная красная полоса. В тишине на просторе песчаной равнины слышалось, как мой холм со всех сторон окружают громкие и таинственные шаги. Я посмотрел на последние красные отсветы перед наступлением темноты; земная твердь хранила молчание, слышался только ровный комариный звон. Дневной зной отступал, скопившийся в земле жар поднимался на поверхность, вытягивая за собой запах крови, которой я полил каждый корень, и земля на грядках и по всему склону пропиталась резким алым запахом крови и нежным благоуханием пшеницы. С пшеничного листа мне на башмак спрыгнул сверчок, уселся и затрещал во весь голос. У меня страшно кружилась голова, тело обмякло, от слабости я не мог подняться на ноги. Надеясь унять слабость и