Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова

и детей, и взрослых. Даже самые маленькие знали: пока в нем лежат лакомства для Айсоръёхан похие, он жив! Вернется в родной чум и приведет самую красивую невесту на радость всем. Уже и война закончилась, но нет твоего младшего брата, не слышит он сердца матери… Не возвращается домой. Бабушка моих детей в последнее время постарела, стала тяжеловатой на подъем. Еще солнце не успеет уйти на покой, а ее голова уже спешит прислониться к пуховой подушке, наполненной снами. Най ими[97] – солнце – утром ждет ее на улице возле чума, а свекровь моя очередной сон досматривает. Во сне с сыном встречается, сама кормит, сама поит его. Порой рассказывает, что невесту привела ему, очень красивую.

Кунаватнэ опустила голову, спрятала глаза, полные слез:

– Нет больше на этом свете Василия Айсоръёхан похие… Перекочевал он, видимо, в нижний мир, и только душа его бесприютная блуждает по свету и беспокоит мать. А мы до сих пор не можем упокоить его душу, вот и мучается моя свекровь. Зовет Айсоръёхан похие мать свою к себе, в нижний мир. Нам бы по древним обычаям нашего народа ура – хранилище души – в стороне от кладбища сделать. Похоронить надо его душу, вещи положить в могилку, отправить к нему. В нижнем мире, может, душе его и ходить-то не в чем! Летом его забирали на войну – в легком суконном гусе ушел. Меховую неблюевую малицу, кисы, сшитые из оленьего меха, мать сберегла – вся одежда лежит в грузовой нарте Василия Айсоръёхан похие.

Молчал Щеман ики – перед ним стояла продуктовая нарта с самыми лакомыми кусочками еды военной поры: оленины, рыбы, до которой даже мыслями не могли притронуться ни его голодные дети, ни старая мать. Может, потому они и пережили войну, что свято верили: не сегодня-завтра, а может, тогда, когда луна начнет свой рост – на это время ханты загадывают самые сокровенные желания, – войдет неожиданно в чум красивый молодой Василий Айсоръёхан похие. Сердце Щемана гулко ухало, не давая набрать полную грудь воздуха, мешало дышать и думать.

Немного погодя, собравшись с силами, он тихо ответил:

– Подождем до начала следующей зимы. Пусть пока мать ждет младшего, ей так будет легче. Но когда у Пухраннэ, у невестки нашей старшей, родится сын, объявите всем: возродился в нем Василий Айсоръёхан похие шунат. Она все поймет, знает традиции и обычаи. Скажите матери, что душа ее сына устала блуждать по свету и вернулась в семью. Пусть все знают: душа погибшего брата вселилась в моего внука.

Щеман, плотно закрыв продуктовый ларь, ушел к оленьим нартам, чтобы еще раз посмотреть, все ли готово в дорогу.

Не встретилась старая Кеваватнэ с сыном на этом свете: погиб, говорят, под Ленинградом в 1944 году. Ура – вместилище его души на родовом кладбище – до сих пор напоминает о молодом парне, не вернувшемся с Великой Отечественной войны.

Дарьюшка

Лето нынче у Щеман ики было трудное. Буквально каждого олененка приходилось спасать в период отела. Помогала Дарьюшка, она, как когда-то Ланвошнэ, бегала по пастбищу, отыскивала брошенных оленят, приносила в чум. Радовалась девчонка возвращению на Полярный Урал: горы дарили ей силы, безудержную волю. Главное, рядом был папа. Бежала по каменистой тундре, а за плечами взлетали ее звонкие накосники, в которые мама вплела серебряные монеты. Белые монеты папа привез, как победитель, из самого Берлина.

Летом спасали оленят, осень тоже приготовила целую череду проблем. По ночам Щеман ики сам окарауливал стадо: на их пастбище стало нападать семейство медведей. Ночью, оставив упряжку, ушел он проведать стадо. Щеман ики, бывший солдат, фронтовик, расслабился и совсем забыл об опасностях, таившихся в тундре. Ходил по родной земле как хозяин, без опаски. Возвращаясь к нарте, запряженной тремя оленями, еще издали услышал их хорканье и рев хозяина тайги. Побежал к нарте, но от ужаса замер за большим камнем. Его младший брат-медведь рвал беспомощных оленей в клочья. Шерсть разлеталась по тундре, а медведь, возвышаясь горой над телами трех животных, был беспощаден.

Ружье, патроны, припасы еды и даже теплую парку для сна – все оставил бывший солдат Щеман ики в нарте. Оплошал! Он отступил: лезть к врагу с пустыми руками бесполезно. Он будет четвертой жертвой. Чумы стояли далеко в горах, и нужно было предупредить об опасности следующего пастуха. Уйти с пастбища он не мог. Ружье лежало в нарте.

Под утро он пополз к разодранной нарте. И что же? Огромный зверь, развалившись, лежал у места своего ночного пира. Не хватило младшему брату сил съесть всех оленей и сил уйти с набитым до отказа желудком тоже не нашлось. Значит, он будет пастись у нарты еще несколько дней, пока запах крови не перестанет его беспокоить, пока не насытится на месяц вперед легкой добычей.

Два дня Щеман ики беспрестанно окарауливал стадо на пастбище в легкой малице, ожидая, когда уйдет зверь. Две ночи не давали покоя волки, словно знали, что пастуху нечем защищаться. Ему не привыкать без еды: на фронте было страшнее. Как-то на единственный вопрос своей жены: «Трудно ли было на войне?» – неразборчиво ответил:

– Война есть война… Только грех на мне большой, очень страшный!

Кунаватнэ напряглась, ожидая услышать что угодно.

– Понимаешь… Однажды три дня не приезжала полевая кухня, есть было нечего, совсем нечего, а тут собачка к нам приблудилась… – Замолчал надолго Щеман ики. – Солдаты взяли да и освежевали ее. Котелок они нашли в разрушенной деревне: он так и стоял в печи, ожидая хозяев, – почему-то прошептал солдат, не вдаваясь в подробности. – Понимаешь? Я не хотел есть плоть божества моего народа Элян оры, Ханшан оры! До последнего держался, пока все ели. А тут фашисты… Надо было уже бежать на позиции. Голодный человек – не боец. И я выпил оставшийся бульон, – наверное, не раз именно так оправдывал себя Щеман ики. – Хэ-э-эй я-а-а! – простонал он, зажав голову в грубых ладонях. – И как мне попросить прощения у Бога?

– Мосты хоятыем[98]! Так ведь Бог сам пришел к вам, чтобы дать силы перед боем! Наверное, ты не понял его. В трудную минуту боги часто приходят к нам на помощь! – и рассказала о том, как их сыночек Юхур встретился со стариком-медведем в начале зимы прошлого года.

– И все же только ты можешь меня понять, родная моя! Сколько бы ни жила, каких бы молитв ни посылала в небеса, детям, внукам передай, чтобы молились